Я пришел. Я волновался. Специально купил новые духи, надел свой лучший белый костюм, черную рубашку с кружевами, крестик под горло подтянул. Автобус ехал жутко медленно, и я нервничал уже заранее, боясь опоздать.
Я не опоздал, нашел этот зал в огромном помещении института, все передние места были заняты, я уселся на свободное место где-то сзади и стал ждать. На сцене был создан садик или скверик или парк, особым образом размещенные растения, особым образом помещенный свет. Возле сцены возились осветители и фотографы, создавая атмосферу тревожного ожидания. Я ждал.
Наконец, зазвучала пронзительная, странная для моего слуха музыка. Может быть, она только показалась мне странной, потому как очень уже давно я не находился в подобном большом собрании, с людьми, давно не видел никаких представлений, за исключением кино я никуда не ходил, одичал я.
И вышли, и застыли в различных позах, а потом загалдели, зашумели, изображая весеннее оживление, девочки. Лошадки, старлетки, модели, все они были на первый взгляд похожи друг на друга и только позже, напрягая глаза, я научился с грехом пополам различать их. Худые, затравленные и наученные особым штукам дети женского пола ходили под музыку по сцене, выходили на "язык", вертелись на его кончике, выбрасывая зрителям улыбку или ужимку или нарочито сумрачное лицо и так же удалялись. Мне почему-то было жалко их, сжималось сердце при каждом взгляде на них, особенно же было жалко коротко стриженных. Может быть, потому, что маленькие личики их без преувеличения были лицами детей, перенесших только что тяжелую болезнь. Господи, здоровые мужики мнут этих детей, мнут их, ебут, напирают, вдавливают в них свои хуи. Я затосковал и только усилием воли заставил себя собраться и глядеть на сцену.
Между тем появилась и Елена. Она излишне нервничала и вертелась. Первый ее костюм я не запомнил, потому что разглядел ее под шляпкой не сразу, когда же понял, что это моя душенька, она уже мелькнула личиком и исчезла за кулисой. Второй ее костюм был нечто лиловое и ниспадающее, можно было назвать это платьем, но можно было и не называть. Сверкнув из-под шляпы глазами, Елена сорвала в нем аплодисменты зрителей.
Вообще же она выступала хуже других девочек. Хотя мне и не хочется это признавать, она была излишне вертлява, от волнения развязна и не собранна, среди ее подруг было несколько профессионалок очень высокого класса, они работали четко и меланхолично, движения их были сухи и отточенны, никаких мелких ненужных дополнительных складок на их одежде не появлялось, они демонстрировали чистоту стиля и чистоту каждого движения. Ничего лишнего не было, в нужное время резкое движение лицом, подбородок вверх, все вовремя и четко.
Елена же слитком танцевала, кокетничала, слишком увлекалась самодеятельностью, играла и переигрывала, суетилась, двигалась нечисто.
Если говорить о красоте, как женщина она, на мой, Эдичкин, необъективный взгляд, была куда более привлекательна, чем другие модели, весь остальной кордебалет. Но работала не профессионально, это было видно.
Судите сами -- появляется она в белом таком костюмчике из парусины, с капюшоном, и белые сапожки, в таком, знаете, костюмчике хорошо грибы собирать после дождя где-нибудь в Коннектикуте, выйдя из дверей своей виллы, молодой и бездельной женщине. Так она появляется в этом костюмчике, танцует под музыку на сцене, как бы собирает грибы или ягоды, если грибов в Америке не собирают, и получается неплохо, кое-кто аплодирует. Но потом, продвинувшись на язык, уже на конце его, именно там, где нужно себя показать крупным планом, Елена вдруг быстро кружится, движения скомканы, теряют четкость, так что мы, зрители, не успеваем даже рассмотреть ее лицо, мелькают смазанные Еленины черты, ее -- не ее -- не поймешь, и она смывается с языка. Она даже не зафиксировала на мгновение своего лица, не сумела его подать, остановить на время -преподнести. Нет, она выступала непрофессионально. Аплодисменты угасли, не успев начаться.
В конце были шары, шествие, музыка, шум, спутанные ленты -- тут она была в своем репертуаре -- цирковое искусство для нее. Она запуталась в шарах, махала шляпой и прочее, это у нее хорошо получалось. Я был недоволен ею, мне хотелось, чтоб она во всем была первая.
Я поторчал немного в зале, а потом вышел и стал ждать ее. Многие девочки, которых встречали или любовники или друзья, или они уходили одни -- были, кажется, и такие худые и дерзкие девочки, -- уже прошли, а Елены все не было. Наконец, она появилась -- была она в белой шляпе и каком-то коричневом в цветах легком костюмчике -- блузка и юбка, потом я рассмотрел, что он был старенький, и в туфлях коричневых, тоже стареньких, ножки затянуты в какие-то мутные колготки. Я подошел к ней и поцеловал ее, поздравив, заметив, что краска на ее щеках лежит как-то несвеже, коркой. Вид у нее был усталый.
-- Спасибо, -- сказал я, -- мне понравилось, только ты излишне торопилась. Было видно, что тебе некогда.
Так я сказал, не мог же я сказать, что мне не понравилось, как она выступила, я не хотел ее обижать. Тут же стоял рассеянно-растерянный Жигулин с фотоаппаратом, который, конечно, только и пришел, и ничего не видел.
-- Не могу понять, где Джордж, -- нервно оглядываясь по сторонам, говорила Елена. -- Он был в зале, а где он теперь?
Она очень нервничала, на хуй ей был нужен верный пес Эдичка, который приполз бы весь в крови, если б она позволила. Ей нужен был Джордж, которого не было. Эдичка был благородный рыцарь, он не напомнил Елене ее слов, что она никого не любит, что ей все безразличны. От друзей Елены Эдичка хорошо знал, что в последний уик-энд Джордж уже не приглашал Елену в Саутхемптон, что в его доме Елена нашла какие-то тампаксы явно другой женщины, что Джордж, ранее обещавший купить Елене шубу, теперь уже собирался купить ей просто пальто. И что до сих пор он ни разу не заплатил пока за мастерскую Жигулина, как обещал это делать. Циник хромоногий и жлоб, играет с ней, как с мышью.
Эдичка смолчал и только сказал участливо: "Может, он в холле, пойдем посмотрим?" -- и пошел с Еленой в холл.
Конечно, никакого Джорджа в холле и в видах не было. Она не плакала, может, она не умеет плакать, я не знаю, в последний раз я видел ее слезы, когда душил ее, пытался задушить. Сейчас она нервничала и сказала, обращаясь к Жигулину, что она пойдет домой, может быть, Джордж позвонит домой, ведь они вечером должны идти в театр.