Я прочел это и мне стало до слез жалко мою девочку. Когда она это писала, очевидно, в Милане? Бедное существо, тебе плохо оттого, что не знаешь ты о существовании любви. Несчастная моя, сделавшая несчастным меня, разве я виню тебя! Виноват отвратительный безлюбый мир, а не ты.
Жигулин просился в ванную. Я собрался с силами, вышел из ванной, говорил с Жигулиным, пил опять виски, и думал о ней. Она, оказывается, почти все понимает. Что же заставило ее убить бедного мальчика? Невразумительное требование природы иметь многих самцов? Я не знал. Я тогда все-таки выкроил ей брюки из ее безумной ткани — потом взял выкроенное и ушел в свой отель…
Одна из последних по времени встреч с Еленой была поэтической и грустной. Я позвонил, она сказала странным темным голосом: «Приходи, только быстрее». У нас была предварительная договоренность о встрече, я должен был взять у нее оставшиеся безумные ткани. Я пришел, она была в слезах, едва сдерживала новые слезы, сидела она на кровати и рассматривала кучу старых фотографий своего детства, их только что прислал ей из Москвы отец. Она всхлипывала, затянутая в черные брюки и красную блузку, это была та самая красная блузка, в которой она нагло и самоуверенно в феврале, — она не ночевала дома, — явившись утром, — поощрительно говорила мне, что я не умею наслаждаться — мне, обезумевшему от горя человеку. Теперь, через полгода, она ревела передо мной в этой же блузке. «Еще и блузки не успела износить», — мелькнул во мне поэтический образ. Она этих деталей, конечно, не замечает. Только я, пристальный наблюдатель, внимательный ученый, издевающийся над собой тонкий Эдичка, помню все эти тряпки, блузки, вещички и фотографии.
— Хочешь посмотреть? — сказала она сквозь слезы.
— Хочу, — сказал я, — только ты не плачь, чего ты плачешь — есть какая причина?
— А что хорошего? — всхлипнула она, — все хуево, работа, работа и работа. Если б я родилась здесь, мне было бы легче. Я же женщина, а не мужик, — проныла она. — Я устала!
Я подумал, что вот я по половым признакам мужик, но еб твою мать, уверен, что ни одна женщина таких мук не испытывала и не испытывает. Вы уже знаете, некоторое мое презрение к женщинам распространялось уже и на Елену. Однако я жалел ее, я не видел в ней неудачливую модель, запутавшуюся женщину, как было на самом деле. Я видел девочку из деревянного Томилинского дома, лукавую таинственную девочку, и девочки этой на всей земле был достоин единственно я, больше никто, господа, я в этом уверен.
Рашен мадел Елены был вполне достоин Джордж. Жан был пониже, но и он был ее достоин. А вот этой девочки с косой в белых чулочках, стоящей в своем саду, а сзади, как декорации в опере на пасторальную тему — березки, кусты, кусок деревянного дома, был достоин только я. Девочка мечтала о принце, как многие девочки в России, и, наверное, здесь тоже. Но когда принц Эдичка приходит, вмешивается в дело зло, хаос ведь ненавидит любовь, он шепчет девочке, что это не принц, — принцы не живут в лексингтоновских квартирках и не ходят утром на работу в эмигрантскую газету, — шепчет хаос. — Это не он! — шепчет Хаос.
Эдичка изгоняется, и идут унижаться к Джорджам и последующим в очереди господам. Так я размышлял, разглядывая ее фотографии. Это тоже было больное занятие, господа, ничего хорошего.
— Только не воруй фотографии, — говорила она сквозь слезы, протягивая мне очередную пачку.
— Почему нет, — сказал я, — все равно растеряешь или украдут. Впрочем не бойся, воровать не стану.
Она между тем встала и принялась что-то искать. Вдруг она заревела громко. — Еб твою мать, — говорила она, — чего я живу в этом мерзком грязном доме, где моя книжка, уже спиздили, здесь все крадут и тащат. И чего я такая несчастная!
Плача, она взялась мыть посуду. Я попробовал подойти и дотронулся до ее плеча. «Успокойся!» — сказал я. Она стряхнула мою руку. Боится сближения. Дура! Я хотел ее успокоить. Думает, мне приятно смотреть на нее плачущую! Зверюга несчастная! Одинокая зверюга, думающая из случайных ласк соорудить себе счастье. Чего ж ревет-то, теперь, ведь, хотела быть одинокой зверюгой.
— Брось плакать, — сказал я ей растерянно, — все будет хорошо.
— Ты всегда говоришь, что все будет хорошо! — сказала она зло сквозь слезы.
Э, когда-то я умел ее успокаивать. И гнев ее и слезы. Теперь я не мог применить те средства. Я только сказал: — Хочешь, спустимся в бар, выпьем, расслабишься, будет легче тебе.
— Я не могу, — сказала она, — мне нужно уходить, за мной сейчас заедет Джордж, мы должны ехать к знаменитому дизайнеру. — Она назвала имя. — Жигулин, сволочь, не захотел ехать, он сказал: «Мне некого там ебать, ты будешь ебаться с Джорджем, а для меня там нет женщины». Мы не ебаться едем, мне сниматься нужно, работать едем.