Эпиграф
И смех и грех.
Глава 1.
Был бы это фильм, мы бы с вами с вот с чего начали бы: тонированный джип посреди пустыни, снаружи плюс сорок, а внутри — холодок, шансон, ароматная елочка, чемодан с деньгами, водка, минералка, пушки, пушки, пушки и два нереально крутых парня. Один — в костюме от Ральфа Лорена, ботинках от Феррагамо, в креме от загара, в предвкушении от напряжения, в дурном настроении от соседа, да в часах от Картье. Другой – скромненько так в любимом Адидасе, и заносчиво так в золоте, в татуировках и в девичьих влажных мечтах. Второй, конечно, был покруче чувак, вторым чуваком был я.
Потом бы в этом фильме, несомненно умном боевике а-ля Тарантино, появился бы второй джип, скажем белый, пускай даже со стертой от времени краской, ржавеющий потихоньку, и вообще без кондиционера, а с открытыми окнами нараспашку. Оттуда бы высовывались калаши, а за ними арабы, все в белом, в арафатках, скрывающими злобными ебла, и они начали бы палить прямо по нашему гладенькому блестящему джипу. А крутые парни, конечно, не дураки, стреляли бы в ответ, и все было бы так зрелищно — капли, брызги, целые фонтаны крови, вспышки автоматных очередей, мат, крики, смех, крутые фразочки, а в конце — взорванный бензобак. И все удачно закончилось бы — арабы отправились к Аллаху, наши герои успели откатиться от горящей машины, и я стою и смеюсь и снова говорю крутую фразу:
— Не успел еще наступить полдень, а я уже стою в центре голой пустыни среди горы трупов муслимов, с одним неприятным гондоном, несколькими пулями в стволе и совершенно без тачки.
И тут вы понимаете, что напрашивается? Наши два героя, как уже ясно без пояснений, замешанные в криминальных делах, находящиеся в дурном настрое друг к другу остались одни без машины посреди пустыни. Чтоб у вас, зануд, не возникало вопросов – а как же джип тех самых арабов? — скажу следующее: колеса ему прострелили, весь бампер оказался в решето, и пусть даже так, он тоже взорвался к хренам собачьим. И вы уже себе представили эту черную комедию, как мы со вторым чуваком бредем по пустыни до города, ругаясь, наставляя друг на друга оружие, обгорая, угорая, ловя миражи и скорпионов на ужин. Нет, для полноты картины следовало бы показать еще парочку агрессивных диалогов в прохладной машине до перестрелки. Сейчас я это исполню.
— Эй, Гера, (это говорю я, а Гера — наш второй герой, ну кличка у него такая), если бы не произошло такого, что я чуть не трахнул твою невесту, нам было бы куда веселее ехать в машине, скажи?
— О, Джеки, (Джек — моя кличка, потому что джекпот, и потому что Жека), не было никакого «чуть не трахнул твою невесту». Вероника, будь она последней проблядушкой на Земле, не дала бы тебе, уроду. Но Вероника — приличная девочка, студентка, отличница.
— Вообще-то…
— … Последние проблядушки тебе и дают, окей. Суть моей мысли — ты урод, которого я зарежу при первой неосторожной фразе.
Вероника правда мне не дала, хотя я очень ее любил. Гера утешал себя тем, что все, что между нами было – было чтобы ему насолить, я себя утешал тем, что она боялась, что если трахнется со мной, Гера ее пристрелит. Вероника утешала себя превосходной успеваемостью, апельсиновым мороженным и порнухой.
— Лады. Если бы я все-таки трахнул твою невесту, мне было бы веселее ехать в машине.
— А вот если бы ты все-таки трахнул мою невесту, Джеки, — зловещая пауза, — эта бы сделка не состоялась. А ты бы еще даже не лежал в могиле, так как я бы до сих пор тебя не отпустил, и поэтому я бы не смог ответить на звонок, чтобы узнать о сделке, потому что до сих пор бы выворачивал твои кишки наизнанку, чтобы намотать их на твой же кулак, и заставить их тебя медленно-медленно, смакуя каждый сантиметр, съесть.
Он обаятельно мне улыбнулся. Гера был очень злой, просто феерически, но я все равно его любил за эту злобу, обаяние и склонность к рассуждательству про его черную душу. Он даже говорил это, держа руку на пистолете, что было опасно для меня во всех смыслах. Во-первых, он рулил машину, а во-вторых, я бы не удивился если бы он выстрелил. О, поверьте, никто бы не удивился если бы Гера выстрелил. Да в принципе, никто бы не удивился, если бы меня пристрелили. Все бы со слезами, отчаянием или радостью сказали — злобный как пиздец Гера пристрелил заебавшего злоебучего Джека.
Аминь!
Потом бы, конечно, Геру самого пристрелили, потому что, несмотря на то, что я сам весьма признавал, что для многих я был довольно злоебучим, я был многими еще и любим. Особенно моим братом, нашим непосредственным начальником.