Я смотрел несколько сезонов «докотра Хауса». И вот там у него была такая тема в диагностике, если он предполагает, что у пациента может быть два диагноза, а он не знает точно какой, но один из них смертельный, то он без подтверждения тупо начинал давать лекарства от второго, который лечится. Хорошая логика, если угадал, то пациент выздоровеет, если нет — то что уж тут поделаешь. Так вот, размышляя о том, что у Геры, ранение в живот или бешенство, я выбрал заболевание не с абсолютной смертельностью. Хотя, конечно, у меня были и другие причины подумать о том, что у него нет бешенства.
— Меня укусила бешеная кобра. Представь, все вводят мне антидоты от яда, а оказывается, что она всех наебала и заразила меня смертельной инфекцией.
Передают ли пресмыкающиеся бешенство? Я не знал.
— В пустыне они водятся, да? Где же ты ее снова нашел?
Гера был таким крутым. Однажды, когда он шел по джунглям, нас вели посмотреть, как растут маки, и вдруг перед Герой выскочила плюющаяся кобра и сделала то, что ей полагается: плюнула ядом прямо Гере в глаза. И знаете, что он сделал? Он со спокойным раздражением сказал «тварь», утер лицо обратной стороной ладони и тупо пошел дальше.
И в кадре в этот момент появляются и сами джунгли с огромными сочными листьями, лианами, криком обезьян, ядовитыми лягушками, рогатыми жуками, ловушками туземцев. Я не был уверен, что это реальная история из жизни Геры, но я ее представлял очень отчетливо.
— Той коброй была твоя мама, — говорит он, возвращая меня к нашему разговору.
Моя мама не была коброй, даже змеюкой ее сложно обозвать. Она определенно была каким-то животным, но скорее бойцовской собакой, или может быть смесью антропоморфного быка и курицы. Ударчик мама держала хороший все мое детство, плевалась вязкой слюной, пила за двоих, курила за четверых, и могла на пятый этаж без лифта не только продукты дотащить, да еще и пьяного батю в придачу. Такая вот не женская доля, мама была не просто огонь, мама была огнище.
Мама защитила меня дважды за мою жизнь, я это помнил отчетливо, как первый поцелуй, хранил в своем сердце крохи маминого сочувствия. Представьте мелкого такого школьного хулигана, который, курит, пьет, дерется, прогуливает уроки и грубит учителям. Шкет со зловредным взглядом, наглой ухмылкой, усыпанным веснушками носом, разбитыми кулаками, в спортивных штанах в полоску, и это был я, конечно. Был бы я в «Ералаше», у меня из кармана торчала бы рогатка, но в реальности из него выглядывал складной ножичек. И когда мои учителя еще не поняли, что работать надо мной абсолютно бесполезно, что я — безнадежная дыра подрастающего поколения, класснуха как-то сказанула моей матери, встретив ее на улице:
— Ваш младший сын ругается матом.
А вы представили такую каноничную учительницу в блузке, с пучком на голове, сжатыми губами, нервными бровями, которые в аниме бы напряженно так подергивались? Не буду отрицать, она была именно такой.
И вот в мамин быдло-мир врывается этот интеллигентный голосок, указывающий ей на то, что и сынок ее быдло, и само существование их оскорбляет таких воспитанных людей. Мама не почувствовала стыда или обиды, она, как обычно, разозлилась и традиционно сплюнула в пол.
— Это мое дело, как воспитывать моего сына, как он говорит, вас не должно… волновать. Ваше дело учить его таблице умножения.
Мать развернулась и ушла, оставив классную рукводительницу со своими оскорбленными чувствами. В этом мы с маман были схожи.
Другой случай был аналогичным, к матери заявились прямо домой.
— Ваш сын разбил фару моей машине и нацарапал на ней слово из трех букв, — говорил пухляш в дверях нашей худой квартиры, возмущенный, краснющий, гордившейся даже своей злостью.
И милостивым поступком.
— И если вы не хотите, чтобы я взамен нацарапал заяву в милицию…
Тут он сам себя оборвал на полуслове, его краснота сошла, он рассмотрел, наконец, хозяйку квартиры. Маман стояла, опираясь на дверной косяк, в зубах — сигарета, в руках — кухонное полотенце, в глазах — насмешка, в сердце — злость Вельзевула.
— Стручок, — сказала она, — последний раз помню твою прыщавую рожу на выпускном. Неужто придумал, куда пристроить свой стручок и нашел себе мамашу, купившую тебе колеса?
— О мой Бог, Морозова, — пролепетал пухляш, его челюсти едва подчинялись ему.
— Морозовой я как раз последний раз и была на выпускном.
— В восьмом классе.
— Теперь Быкова. Да что стоишь, заходи, обсудим твои проблемы с моим несовершеннолетним сыном. Я же все понимаю, я же помню, какие у тебя нежные чувства были в школе.
— Быкова? О Боже… Неужели за Бычару? Конечно,… этого стоило ожидать. Но вы вместе, это же кошмар,… полный кошмар и по отдельности, но вместе…