Диалоги в начале нашего фильма закончились, и вот я снова стою посреди стрелянных арабов, рядом горит машина, даже две, солнце палит, уже почти полдень, и все готово для черной комедии, обаятельной роуд-стори. Я так и стою с автоматом, жду, что Гера скажет что-то злое и прекрасное, стильное, а он молчит. И я как бы еще за секунду до того, как обернуться, до того, как подумал “ну еб твою мать”, уже все понял.
И я оборачиваюсь.
— Еб твою мать, — говорю. Гера стоял, это было как бы с одной стороны хорошим знаком, а с другой — выглядело стремово: по его белой рубашке растекалась кровавая рана, и рубашка-то уже вовсе перестала быть белой на животе, и кровь капала, как у средневековой безумной роженицы, прямо между ног. Он бледную ручку прижал к животу, и я тогда все-таки убедился, что ему прострелили не яйца, а его и без того хилый живот, просто кровь так стекала между ног.
Гера вроде как был шокирован, глаза были широко раскрыты, как у ребеночка за секундочку до того, как из них хлынут слезы. Потом он услышал мое «еб твою мать», и это немного его подобрало, он скривился, оскалился, как-то злобно, гордо дернул головой.
— Сука, — сказал Гера. А я подумал — да он сейчас помрет. И он как бы тоже самое подумал, и в этих мыслях мы с ним были так похожи. И от этой одинаковости мне самому стало так больно, так сердце сжалось, поэтому как бы вы настраиваетесь уже, что это будет не такая уж забавная роуд-стори, как я наобещал.
Гера немного пошатывался, хотя держался на ногах. Даже вернее так: Геру немного пошатывало, ну хуй знает кто, может это как бы жизнь его встряхивала, может смерть пыталась повалить, а может и сам Бог схватил его за грудки и то ли собирался дать ему по щам, то ли прозрачной золотистой рукой поддерживал его, чтобы раба его не шатало от ветра без своей крови. А ветра то не было, зато было белое солнце, и я как бы повернул голову так специально, чтобы солнце оказалось за Гериной злой головой. Типа нимб, да? Поняли кадр? Но свет оказался не золотым, и даже не ангельски белым, а каким-то инопланетным, холодным, вот таким бы цветом я раскрашивал обложки книг Лема.
А длилось то это всего несколько секунд, так-то реакция у меня была очень быстрая, да и мыслей могло пройти легионы за мгновение. И я, конечно, сразу подбежал к Гере, и так драматично схватил его за руку.
Вот он не любил меня этим днем, а для меня он был отличным другом. Начинали-то мы все вместе.
— Это же не смертельно? — спросил он вдруг как-то беззащитно, пошатываясь, блестя глазами, прижимая руку к животу, теряя оттуда кровь. А казалось бы бандит, казалось бы не первое ранение. Ой, и будто бы он не видел таких смертей, не делал таких смертей. И так все знакомо, а больно-то как все равно. Даже мне, поэтому я держал его за руку, смотрел в глаза, тоже очень, блин, испуганно и печально.
И я сразу пораскинул мозгами — пулевое ранение в живот, пустыня, пятьдесят километров до города, из лекарств — только опиаты, из врачей — только Господь Бог в помощь. Все не так безнадежно, если так подумать. То есть, наоборот, если вообще не подумать, то все не так безнадежно.
Я попытался найти зацепочку — я, конечно, не Авиценна (Авиценна возможно пристреленный лежит кстати рядом), но медицинскую помощь какую-никакую я могу оказать. И «никакая» здесь справедливо стоит вторым словом, мне случалось работать санитаром в госпиталях, но я был там умелым, почти как образованный медик.
— Если доверишься мне, то нет, не смертельно. Я тебе помогу, Гера, все будет окей.
И знаете, когда ты в такой жуткой ситуации, как Гера (хотя вряд ли кто-то из вас знает, а если и так, то упаси небо ваши души), то обычно хочется, чтобы кто-то взял ответственность за тебя, за твою жизнь, потому что сам-то ты ничего сделать не можешь. Многие бы доверились бы даже такому ненадежному человеку, как я, но Гера был не из таких. И дело тут было даже не во мне, не в его неприязни, не в Веронике, не в моей еще в школе диагностированной психопатии, а сугубо в нем. Гера обожал все контролировать сам, потому что он любил власть больше всего на свете, я все предлагал ему стать диктатором какой-нибудь маленькой африканской страны, но он отмахивался, надеюсь не сугубо из расистских побуждений. Так вот, подчиняться он тоже умел, я сам видел, но для него такое поведение казалось унижением, поэтому и делал это он подчеркнуто униженно и только в выгодной для него ситуации.
Спасти себе жизнь — выгодная ситуация.
Гера скривился как-то отчаянно, но в то же время с отвращением, попытался посильнее прижать рану рукой, и на этот раз скривился с придыханием от боли.
— Джеки, ты же перевяжешь мне рану? Прошу тебя, ты же не оставишь меня?