Ответ, конечно, прост. На одной стороне Земли день начался с рассвета, на другой с заката. Но как же именно у нас в стране? Если найти точку-антипод Москвы (ну типа вырыть туннель сквозь всю планету), то она окажется в Тихом океане где-то между Австралией и Южной Америкой. И согласитесь, рассвет над океанской гладью куда вероятнее, чем на земле, которая через много миллионов лет пропитается насквозь копотью и сигаретными бычками.
Надеюсь, ученые бьются над этой загадкой, и, может быть, уже знают ответ, с чего же все началось. Я бы на месте ученых поступал именно так.
Так вот, про красоту в глазах смотрящего. Пески вокруг будто высыпались из песочных часов, словно кто-то сверху случайно столкнул их локтем с краешка стола и рассыпал тут время. И хер поймешь, из-за этого у здешних путников его больше или меньше, но точно оно течет по-другому, чем в месте, где совсем нет песков. Подохнуть здесь можно было за считанные часы, время жизни сокращалось, с другой стороны его оставалось дофига, чтобы подумать о великом.
И еще о красоте: Гера так мученически свесился со своей тележки, что я подумал о картине «Смерть Марата», о той, которая самая популярная на эту тему. Живописная смерть. Мне казалось, что саму картину рисовали, вдохновляясь различными ликами спасителя с многочисленных изображений по сюжету «снятия с креста», и, может быть, будь я более надрочен в искусстве, я бы сравнил Геру скорее с какой-то конкретной картиной, но мне приходил в голову только попсовый Марат. А может быть, этот французский революционер и не вызывал никаких ассоциаций со снятием с креста ни у художника, ни у искусствоведов, и просто все изображения мертвецов кажутся нам похожими друг на друга мучениками.
В Гере было стремно, что при своем мертвом видке он еще и разговаривал. Он поднял на меня голову, и оказалось, что Гера свесился с тележки не как безвольное тело, он просто хотел рассмотреть в натуре безвольное тело — трупик скорпиона, про который я уже и думать забыл.
— Я как-то смотрел передачу про твоего брата-близнеца по духу…
— Харли Квин?
— Что? Не будь таким инфантильным, Джеки. Я говорю о Беар Гриллсе. Так вот, этот парень советовал хавать все, что встретишь, чтобы избежать обезвоживания.
Я посмотрел на Геру, взгляд у него был чистым, открытым, благодетельным, и я как бы одновременно понял, что это наебка и провокация, но и вне зависимости от этих мыслей я повелся, принял его вызов. Я хватаю несколько муравьев с трупика скорпиона и кладу их себе в рот.
Жую.
На экране крупным планом мои потрескавшиеся губы на потном лице и исчезающие лапки. Слышен хруст.
Такое себе на самом деле, в необработанном виде, без китайских приправ это все не особенно кайфово. Во рту горько, противно, но в то же время действительно менее сухо. Дожевав, я широко улыбаюсь Гере и надеюсь, что на мои зубы налипла какая-нибудь щетинка, чтобы смотреться эффектнее.
— Вот ты долбоеб, — говорит Гера.
Я смачиваю его губы водой, осталось меньше половины бутылки. Я машу остатками перед его лицом.
— Это для меня. А ты в следующий раз мочу будешь пить, Беар Гриллс так тоже советует, шутник.
Я мог съесть каждого встречного в пустыне, и оставшимся муравьям повезло, что иногда я был милосерден. Нет, не только из-за того, что не все из них были убиты мной, а еще и потому, что я не оставил их погибать голодной смертью и не стал доедать мертвого скорпиона. В любом случае, если наше путешествие завершится здесь, мы накормим пустыню куда сытнее, чем она нас. Я был не против отдаться на съедение муравьям и скорпионам, а вот того пернатого парня в небе, давненько ожидающего нашей смерти, мне совсем не хотелось кормить. Поэтому у меня даже появлялись мысли, что если буду думать, что все — отбрасываю коньки, то пристрелю падальщика, чтобы он упал к моим ногам, и мы будем умирать с ним вместе, смотря затухающими взглядами друг другу в глаза. Ну понятно, что это план на случай более ранней смерти Геры, иначе бы я этот трюк провернул вместе с ним, а не с какой-то неприятной птицей. Ведь Гера, прямо как этот падальщик, тоже немного предвещал мою погибель.
Я дал себе пощечину за очередные мысли о смерти.
— Плохой Джек, — протянул Гера, который не только не знал, в чем суть, но даже и не видел самого удара, разве что слышал шлепок, — Давайте начистим ему ебучку, чтобы он резко перестал быть плохим и в момент стал хорошим.
И я дал себе еще пощечину, а Гера хрипло засмеялся. И меня это как-то конкретно выбесило, ну типа хули ты хрипишь, я же тебе только что воды дал, зря, что ли, выходит, если ты все равно говоришь таким зыбучим предсмертным голосом. Я аж трясанул тележку, будто бы мы наехали на кочку, хотя дорога тут была не для дураков, неровная, но без явных колдобин. Да и вообще не дорога это была даже. Я подумал, что, может быть, стоило идти только по следам колес нашего джипа. Они виднелись рядом, и почему-то мне казалось, что по ним идти тяжелее.