Конец истории я не придумал, но все в ней в итоге были живы, счастливы и любимы.
Эти романтические сказки приходили мне в голову, потому что я был в пустыне, и, видимо, подсознательно подумал о «Тысяче и одной ночи». Я не читал эту книгу. Но в голову все равно лезли ассоциации про пески и таинственных Шахерезад. И в динамике проносится шум от тряски монеток, колечек и браслетов от танца живота. Это я вам подсказал, как оформить мои мысли в фильме.
Глава 4
А тем временем в реальности у нас происходили совсем другие вещи. Я давно заприметил белое пятно на земле, но вот наконец мы с Герой к нему подошли. Чуть присыпанный песком, перед нами лежал здоровенный череп какого-то животного. Носком кроссовка я немного разрыл его и обнаружил, что он издевательски так улыбается. У него был длинный нос, большие зубы и глубокие глазницы, кое-где череп потрескался. Он выглядел высохшим, старым, без ниточки гнилого мяска, пустыня уже пережевала его до конца. Может быть, я и ошибся и он был не таким уж и старым: я точно знал, что пустыня являлась голодным существом, но еще не до конца понял скорость ее пищеварения.
Я поднял череп с песка, его нижняя челюсть осталась лежать. Рассохлась будто бы специально, чтобы я мог надеть его себе на голову.
— Ну привет, — сказал я, смотря в пустые глазницы странного существа.
— Кажись, он умер, — заключил Гера.
— Т-ш-ш, — прошипел я, не сводя взгляда с черепа.
— И вы умрете, — сказал Череп, — Закажи сто пятьдесят тысяч надгробий.
И эти слова Черепа прямо по мозгам мне здорово так долбанули, я весь сразу в мистику поверил, моя жизнь закрутилась змейкой и укусила себя за хвост уроборосом, все точки на ней, казалось бы, разбросанные хаотично, сошлись воедино.
Тоже жара, под ногами пыльная дорога, по которой бреду я, пьяный, вмазанный, впечатлительный. Вокруг только черные смоляные опухшие короткостриженные женщины, поджарые мужчины, тощие дети в растянутых цветастых футболках, белых платьях, босые, грязноногие, просящие. Трущобы, каменные дома с кривыми ржавыми крышами, тряпками вместо дверей, разлитыми помоями под окнами. Мутноводая река, берег из мусора, в нем копошатся рыжие собачки и черные свиньи. На развалистых лодках — стукни, и распадутся на доски — черные рыбаки на корточках перебирают сети, потом пойманная рыбка пойдет на стол пляжным пятизвездочным отелям. Я только ночью был в одном из таких, еще в Порт-о-Пренсе, там я пристрелил некого гондона, пуля прошла через подбородок, его темная кровь в затылке измазала серую стену. Я стрелял снизу, кто-то громко слушал американскую попсу на соседней улице. Потом я бежал из столицы, надо было переждать, забрел в какой-то город, сам забыл название, нажрался, нанюхался.
Картинка перед моими глазами плавает, плавает, мажется, выхватывает отдельные образы, звуки, запахи. Вот молодой мужчина моего возраста идет с открытым ртом, вспухшими губами, несет два больших пакета, они переполнены, воняют, с них капает вода, я не знаю, что там, мужчина провожает меня взглядом, мол, тебе и не надо знать, богатый белый урод. Дети, всем одежда велика, только одному толстопузому мала, гоняют палками колесо. Мои ноги в мозолях от шлепок стали грязными, будто я и родился здесь, свои кроссовки я кому-то подарил, обменял на летнюю обувь. Белый камешек забивается между моими загорелыми пальцами, я нагибаюсь, смотрю на черные ногти и думаю, куда я дел свои ноги, это точно не мои. Потом слышу крик, стук, вижу, подростки бьют что-то палкой, перед моими глазами проносится картинка с огромным тарантулом, у него волосатое мясистое тело, страшные жала. Он тоже размажется по дороге, как башка того парня по стене, если подростки его забьют.
Вдруг вижу женщину, низкую, с чернильными глазами, в платке на голове, прикрывающем лысину, в белой рубашке и розовых лосинах, она вся лоснится от пота, живот обвис. Женщина манит меня рукой, что-то говорит громко, будто ругается. Я сразу даю ей деньги, она ведет меня с собой, и мне становится жутко, я не хочу ее, но иду все равно. Мы садимся, она что-то говорит мне на английском, но мой потный мозг отказывается переводить мне. Она мочит меня водой, показывает мне икону, на ней черная Мадонна с черным младенцем, только нимбы вокруг их головок такие же привычно золотые. Я улыбаюсь, женщина серьезна, она все говорит и говорит, достает мешочек, достает травы, состригает с себя ноготь, кладет все внутрь. Она манит пальцами, я даю снова денег, и женщина докладывает в мешочек монетку, воск, рыбьи кости, еще трав. Она набивает его все больше и больше, я уже не смотрю, мне даже тошно становится видеть это, я отвожу взгляд, и вроде бы мы уже не у реки, но я вижу, как в воде копошатся свиньи. Они расталкивают своими круглыми носами пластиковый мусор, с их копыт стекает серая грязь. Когда я поворачиваю голову, мешочек уже завязан, женщина украшает его сверху, привязывает к нему бусинки, ракушки, фенечки, ленты. Мне вдруг кажется все это очень важным и красивым, я выгребаю еще денег, я умудрился раздать их не полностью, машу рукой вверх.