— Мор, мор, мор бьютифул, — говорю я. Женщина куда-то уходит с этой красотой, я боюсь, что она меня наебала, чувствую тяжесть пистолета во внутреннем кармане. Но она возвращается, в ее руках маленькая иконка, на этот раз Мадонна белая, она пришивает ее к мешочку, и я думаю, хорошо, что Спаситель в ее руках совсем младенец, взрослого не стоит так прикалывать себя, еще успеется. Потом женщина достает маленький длинный черепок, наверное, принадлежащий ящерке, и кладет мне его на ладонь. Женщина что-то шепчет, и череп оживает, он говорит мне на русском с американским акцентом:
— Закажи сто пятьдесят тысяч надгробий.
Я весь вздрагиваю, чуть не роняю его, а женщина смеется, берет его у меня из рук и пришивает к моему амулету гри-гри. Я тогда не знал, что это за штука, а когда протрезвел, уже в аэропорту, мне мой попутчик рассказал, что это местный амулет для защиты от зла.
В день умирает сто пятьдесят тысяч человек. Я этого не знал, об этом сказал мне череп ящерки. Когда я рассказал об этом случае Саше, он ответил, что я — бухой упоротый долбоеб, череп со мной не разговаривал, а информацию про сто пятьдесят тысяч мертвецов мой мозг впитал где-то до этого момента. И я тогда поверил его скептицизму, успокоился, но когда второй череп сказал мне ровно то же самое, что и другой пять лет назад, я понял, что зря пытался объяснить себе магию.
Та вудуистка знала, что мне нужна защита. Чтобы уберечь меня, она дала мне череп ящерки. И вот я оставил его дома, но деньги свои я платил не зря. Вудуистка отправила мне для защиты от зла новый череп.
Кто это был раньше? Верблюд, конь, динозавр?
Конечно, верблюд, что еще можно было ожидать от пустыни.
Но почему он говорил про сто пятьдесят тысяч надгробий?
— Зачем мне их заказывать, а? — спросил я и с отчаянием затряс череп в руках.
— Все просто, — сказал Череп, и я видел, как уголки полости его рта поползли вверх, — В день умирает сто пятьдесят тысяч человек, и если тебя расстраивает твоя смерть, то прежде чем оплакивать себя, закажи еще сто пятьдесят тысяч надгробий.
— Джеки, — стремно прохрипел Гера, — Ты грезишь о том, чтобы заказать сюда доставку прохладительных напитков? Или на тебя обрушилось чувство вины и ты пытаешься себя оправдать за заказные убийства?
И как бы по контексту сразу становится понятно, что Гера не услышал слова Черепа. Может быть, это не Гера был таким глухим и не я таким ебнутым, что слышал голос, который другие не слышали. Может быть, Череп говорил лично для меня, и поэтому-то никто, кроме меня, и не мог его услышать.
— Раскаяние, — сказал я Гере, чтобы обнадежить его в том, что не сошел с ума, и потому что он любил это слово.
А сам, обрадованный тем, что этот череп мне послали специально для защиты от зла, решил пристроить его у себя на голове. Он был сделан будто исключительно для меня, отличненько сел на затылок, мне даже не пришлось его привязывать! Я теперь был как древний воин, готовый крушить врагов когтями и зубами.
Я подмигнул падальщику в небе.
Тут, без напоминания Черепа, хотя я чувствовал, что ему очень хотелось сказать об этом, я подумал, что в принципе я и раньше был готов крушить врагов когтями и зубами. Но череп на голове придавал мне особый шарм для этого.
Еще покемон такой был, похожий на зверька с черепом на голове. Мы как-то гуляли с Вероникой и Герой, она ловила этих своих покемонов в телефоне, и хер от нее дождешься ответа, пока она крутила пальчикам по экрану, пытаясь поймать японскую зверюшку.
Как-то Гера пришел на работу, а у него на щеке пластырь с Пикачу, ну главным этим покемоном, типа электрической желтой белкой. Все над ним угорать стали, и как бы там были в основном его подчиненные, которые не то чтобы знали его близко, вот он и сказал, что это сынок ему налепил, когда он утром порезался бритвой, а Гера снять потом забыл. Все так, только, конечно, это сделала инфантильная Вероника, никакого сынка у него не было, хотя он бы и хотел.