И он чуть склонил голову, и преданно посмотрел мне в глаза. А я и так его любил, и так мне было жалко его до жути.
— Да чего ты, чего ты, а?
— Да того, пуля у меня в животе, да и мы в пустыне.
— А, вечно ты все видишь в черных тонах, — ворчливо сказал я и стал усаживать его на песок. Я пытался затянуть его кровавую рану, да кровь все равно сочилась. Дело было дрянь, но в моей жизни происходили и такие события, когда я ампутировал палец на ноге одному парню в поселение в Южной Америке, и с тех пор я считал себя на кое-что способным.
Дальше бы в нашем фильме началась бы зубосводящая кровавая каша со сведенными челюстями, стонами боли, спиртом в ране, кровавыми тряпками. О, вы бы, зануды, в такое даже не поверили бы, может, вы сказали бы, что режиссер мог бы запросить консультацию врача для этой сцены, хотя бы врача-олигофрена. Так вот знайте, у этой сцены есть консультант-врач, просто он — психиатр.
Вот что случилось, если вкратце: бутылка водки чудесным образом была выброшена из взорванной машины, и стала моим антисептическим средством. У Геры в пиджаке был новенький не вскрытый шприц, и конечно, его наркотик, который мы вкололи ему, хотя он едва мог обезболивать человека его пристрастий. Потом к этой самой игле, я невероятно смекалистым образом приделал нитку с пиджака Геры, продезинфицированную водкой. Использовал я ее не сразу, сначала я взял свой нож, немножечко разрезал Герин живот, нашел кровоточащий сосуд, зашил его, потом зашил рану. Потом бухнул водки, плюнул ею Гере в лицо, когда он пришел в себя, влил в него водку, и заверил, что все будет хорошо теперь. В скором времени у него даже перестали течь слезы, только вот голос так и остался охрипшим от крика и песка, налипшим на связки.
Вокруг на песок накапало крови, и я думал, как бы не навлечь какого-нибудь арабского проклятия на нас, ну знаете, вдруг бы тут из песка появился кровяной огнедышащий ифрит и дал бы нам по жопе за своих мертвых подданных. Но не это было нашей главной проблемой, правда ведь? Тут и без демонов ада хватало происшествий.
Но я на всякий случай обернулся посмотреть на наших мертвых друзей, а вокруг них какие-то пернатые мрази с тонкими шеями собрались, грифы там или стервятники, кто из разберет, кроме орнитолога. А я вот много чего на свете знал, еще больше всего повидал, а вот в птичках-падальщиках разобраться не успел. И не у кого было спросить, кроме как у Геры, поэтому-то я у него и спросил. И только поэтому, в любой другой ситуации я бы и не подумал обратиться к нему с этим вопросом.
— А ты случаем не орнитолог?
— А ты случаем не опытный военный хирург, который может спасти человеку жизнь в пустыни после пулевого ранения?
Голос хриплый такой, жуть какая, пьяные проститутки на пенсии отдыхают. А отдыхают они, как мне думалось, сугубо в женских, феминистских даже компаниях с бутылочками горючего.
— Я-то да. А ты лучше смотри на этих ребят.
Я приподнял Герину голову и стал показать ему грифов-стервятников. То есть, можно же называть их одним словом «падальщики», чтобы не усложнять сущности? Тогда и далее по тексту так оно и будет.
Гера застонал как-то вот с особым отчаянием, даже пока я резал ему пузо, я не слышал у него таких драматических ноток в голосе. Да я понял сразу, это не то чтобы он лично что-то имел против падальщиков и так расстроился конкретно из-за них, просто знаете, иногда какая-то мелочь становится последней каплей. Ну типа я слышал такое про безумную Грету. Значит, это легенда такая фламандская, про телку, от которой ушел муж, потом погибли дети один за одним, иссякло все состояние, а в конце она потеряла сковороду, и вот это, наконец, стало последней каплей — Грета надела латы и пошла крушить демонов в ад. Так вот и эти падальщики довели Геру окончательно, и я вдруг так испугался, что из-за расстройства он сейчас прямо в ад и отправится.
За все-то его грехи, куда ему кроме ада-то и отправляться? Но если там со времен золотого века Голландии можно еще крушить демонов, то Гере бы это понравилось. Но я больше ожидал, что скорее будет наоборот, и демоны начнут его петушить вилами туда-сюда.
— Это, мать твою, грифы!
— Да ладно тебе, чудо-то какое, посмотри. Ты разве видел когда-нибудь такое, кроме как по ВВС? И кстати, так ли ты уверен, что это именно грифы, а не…
— О, Джеки, не начинай.
И я сразу вспомнил вот что. Мы еще тогда были маленькие, шпона подзаборная, сидели у меня дома, накуренные, жрали чипсы. И мы в телек глядели, а там всякие программы про животных, и Гера, он тогда кстати еще не сидел на героине, и тем более его не продавал, озвучивал для меня так смешно животных, а я угорал. Вот, мы там смотрели передачу, и в ней был гигантский атлантический осетр, и он может достигать в длину шесть метров, а весом чуть ли не до тонны, и живут они так долго, лет до ста. И самки у них половозрелыми становятся, как у человека, лет в четырнадцать. Так вот есть какой-то гигантский осетр, который, значит, родился до моего рождения, и сейчас где-то плавает, огромный такой, мудрый и стремный, а я тут сижу на жаре с падальщиками, и вот помру, я он стопудово будет еще жить, и так же по-тупому плыть. Уж мне-то не пережить осетра, который родился даже за поколение до моего рождения, это точно. Штук трех-четырех таких как я, с моим-то образом жизни осетр может пережить. Мне всегда казалось, что у Геры больше шансов протянуть, несмотря на геру даже, а скорее всего, выйдет так, что осетру придется похоронить его первым.