Гера понял, что произошло нечто неладное, сразу после первого сообщения, на которое она не ответила. Вероника-то всегда держала телефон в руках. После единственного звонка он сразу раздул драму — она разлюбила его, сбежала, изменила или, может быть, умерла, украдена его врагами, сбита машиной, ведь она совсем не смотрела на дороги. А мы как раз ждали, когда нам привезут деньги, мне приходилось утихомиривать Геру, чтобы он остался. Сумма считалась внушительной, и не то чтобы я не смог бы унести ее в одиночку, но Гера все равно был нужен на месте, так как люди хотели говорить с ним. А он весь нервный, злобный, дерганый, не лучшее состояние для деловых бесед.
Короче, мне удалось быть хорошим психологом, а Гере — взять себя в руки. Деньги мы получили, и он помчался искать Веронику по остывающим следам. Гера с безумным таким взглядом, ну типа как у Круэллы в ярости, колесил по Москве, и в конце концов обнаружил ее. Может быть, тут сыграло не сердце, а логика, потому что дело обстояло так: Вероника все-таки смогла отыскать карту на улице, оценила, что пешком ей пиздовать до утра, дошла до своего магазина электроники и села на лавочке рядом дожидаться Геру, сложив руки на коленочках и елозя мысками кроссовок по асфальту.
Мне не хотелось думать о том, что они потом весь день не вылезали из койки, поэтому из моей головы впервые в жизни исчезли все мысли.
И мне осталось петь только то, что в голову надуло.
— Ту-лу-ла, ту-лу-лу-ла, ту-ту-лу-ла, в голове моей замкнуло ла-ла-ла.
Глава 7
Гера зашевелился, покачал головой, будто пытаясь пробудиться от ночного кошмара. Его пальцы заелозили по черепу, зацепились за глазницы. Мне хотелось помочь ему избавиться от всех на свете кошмаров и разбудить, поэтому я запел громче:
— Ты ушел от меня к рыжей женщине хромой, моя мама запретила возвращаться мне домой. Моя левая нога с края соскользнула, мне осталось петь только то, что в голову надуло.
Гера замер, будто прислушивался, но глаза так и не открывал, поэтому я продолжал петь.
— Не всякая история должна быть интересной, — сказал вдруг Череп. Я понимал, он хотел меня утешить, ведь на самом деле я распереживался, что некоторые мои рассказы не так увлекательны, и его слова почти развеяли мою тревогу. Все истории в какой-то степени интересны, вот моя с Герой в довольно-таки высокой.
— Гер, как ты думаешь, он был счастлив с рыжей женщиной хромой? А Чичерина, ну или то есть не она сама, а ее лирическая героиня нашла потом свою любовь? Мама пустила ее домой в итоге? Или как бы вот нога с края соскользнула, и на этом все, конец?
Гере не хотелось разговаривать, ему хотелось только спать, поэтому он лишь нахмурил брови в ответ. Я, конечно, темнил, на самом деле Гере, наверняка хотелось больше вещей — пить, охладиться, принять мощного обезбола, хорошенечко отмыться от крови и песка, не получать смертельного ранения в живот, провернуть успешную сделку, оказаться дома под одеялком с Вероникой. Может быть, ему хотелось и более странных вещей, типа как стать королем Мадагаскара или разгадать тайну, одни ли мы во Вселенной, есть ли другие цивилизации? Как из коацерватных капель, белкового супа в древнем океане, появилась жизнь? Ох, наверняка, если Вероника полюбила такого долбоеба, как Геру, он должен быть великим ученым хотя бы где-то на уровне грез.
Вообще больше всего на свете меня, наверное, цепляла тема отсутствия любви. В школе я рос тем еще отморозком, но не таким, который мог ограбить трогательную бабушку. Не только потому, что у меня имелся богатый братец и в этом не было нужды, а потому, что иногда я смотрел на беззащитных одиноких стариков и думал: большинство тех, кого вы любили и тех, кто любил вас, уже в могиле, ваши глаза сами туда глядят, и сейчас, вне зависимости от того, хорошую ли жизнь вы вели или нет, вы остались наедине с собой без любви. Не, совсем другой вопрос к старикам, которых любили дети, жирненьким бабушкам и дедушкам, все их жалобы пускай достаются терапевтам в поликлинике. А вот на одиноких я смотрел, и мне хотелось подбежать к ним, взять на руки, целовать их в лоб и гладить.
Еще у меня был друг, мой тезка по паспортному имени, так вот, он работал в интернате для дуриков. Ну и там жили, кроме шизов, еще его любимые олигофрены, он их обожал особенно. Даже книгу про них написал, представляете? Во как любил. Так вот, наиболее сильно его поражало то, что большинство его любимцев росли в детских домах, потом отправились по интернатам, потому что родители не хотели растить таких особых деток, да и сами они не соответствовали благополучному образу, и вот так они и живут свою жизнь, не зная, что их тоже можно любить.