Этот Женя, он знакомился с разными сумасшедшими людьми, они ему зачем-то были нужны. И как-то он вышел на меня через цепочку знакомых, совершенно непонятно почему решив, что я тоже псих. И кто ж знал, с чего это ему такой вывод в голову пришел (ха-ха, есть варианты?)? Женя говорил:
— Вот ты вроде норм к людям относишься? А почему ты их убиваешь? И вообще занимаешься всяким криминалом?
Ответ сразу пришел мне в голову.
— Да это прикольно! Потому что я крутой! Могучий! Я — как главный герой и злодей боевика!
— Так герой или злодей, не понял?
Я замахал руками, типа забей вообще.
— Да кому какое дело-то, а? Я обожаю адреналин, и в этот момент я люблю только его и как бы саму жизнь, сечешь тему?
Женя не сек тему. Я много чего ему понарассказывал, оказалось потом, что даже слишком, я раскрыл имена, которые не должен был, дела, о них не говорят в правовом обществе, и Жене пришлось вообще не упоминать меня в своей книге. Это было пиздец как обидно, я бы очень хотел стать героем книги, а не только сводки криминальных новостей! А еще лучше фильма, но чтобы меня играл крутой актер! Типа Сэма Рокуэлла там или просто какой-то красавчик. Но только его тело и лицо нужно покрыть крутыми татуировками! И зубастой обаятельной улыбкой! И дать золотой пистолет!
Да, короче, давайте так, пистолет у меня был, опыленный золотом. Я достал его (автомат я оставил около арабов, а пистолет взял), покрутил в руках и он заблестел на солнце. Не все золото, что блестит, песчинки тоже поблескивали, но сейчас я держал именно золото.
Саша мне говорил:
— Я дал ребенку огнестрел.
И он качал так головой, поражаясь то ли себе, то ли мне. А я ведь тогда уже вырос, мне было больше восемнадцати, когда я получил свой первый пистолет.
И что, с таким подходом к любви и людям я должен был пожалеть тех арабов? Не, не выходило, я видел их как кегли в боулинге, и я выбил страйк.
— Звучит очень противоречиво, — сказал Череп. Вы приколитесь, этот парень задумал читать мои мысли, мне это пришлось не по нраву, попахивало какой-то мистикой.
— Отстань, — сказал я вслух. Гера на мгновение приоткрыл глаза, перед ним предстала не особенно вдохновляющая картина. Лицо его было обращено к небу, а там летала эта мразь, падальщик.
— Ша! — закричал я и замахал руками, чтобы этот урод съебал из поля зрения Геры. Он снова закрыл глаза.
И вот потому что тема любви и ее отсутствия меня жутко цепляла, мне требовалась, как вода, любовь Вероники. Я был тем еще верблюдом — напитавшись воды и спрятав ее запасы в два горба, я мог долго протянуть, жуя одни колючки да кактусы, но в конце-то концов и верблюды умирают от обезвоживания. Надеюсь, череп нашего друга у Геры на руках умер не такой смертью, а то ему жутко обидно стало бы услышать такие мысли. Я любил много женщин, и они любили меня в ответ, но все это оказывалось недолговечно.
Оля говорила:
— Сегодня ты любишь меня, а завтра Свету.
— Нет! Я люблю только тебя, кисуня! — клялся я и правда так чувствовал в тот момент. А завтра любил Свету.
Выходило, я был тем еще козлом, но если бы кто-то из них любил меня, как Вероника любила Геру, то я бы чувствовал то же самое в ответ.
Не, конечно, меня безоговорочно любил Саша. Более спорно после нашей небольшой ссоры, но все же меня любил Гера. И что вы скажете, что по сравнению с несчастным олигофреном из интерната это уже ой как много? Это как бы выходило и много, и мало, если я чувствовал, что мне требовалось больше, значит, этого было недостаточно.
Если Гера тут помрет, а я еще нет, сможет ли Вероника полюбить так же меня или ее любовь умрет вместе с ним?
Цитата из книги Корнея Чуковского:
«— Бабушка, а ты умрешь?
— Умру, внучок.
— Тебя в землю закопают?
— Закопают.
— Глубоко?
— Глубоко.
— Вот когда я буду твою швейную машинку вертеть!»
Мне вообще не хотелось, чтобы Гера умер и его закопали глубоко. Но и поверхностно тоже не хотелось, ведь этого не стоило бы делать могильщикам, с Гериной-то бледностью чем дальше, тем лучше, еще бы и гроб цепью обвязать. Да на всякий пожарный вообще лучше бы сжечь его нахер к ебеням. Я подумал, что если вдруг он умрет, то, может быть, я сам не смогу любить, не то что Вероника меня. Мне жутко так стало от этой мысли, что на мгновение показалось, будто бы крылья птицы в небе заслонили все солнце. Захотелось как-то получше сделать Гере, если бы он не спал, я бы отдал ему последние глотки воды, а пока единственным, чем я мог ему помочь, это ускорить шаг.