— Гена-Гена, что-то я устал. Давай я понесу твой чемодан, а ты меня.
Аж стыдно теперь вспоминать эти анекдоты, ну знаете, как тот момент, когда вы натыкаетесь на свои подростковые фотографии и думаете, каким же долбоебом я был.
Ах эти юные бандиты, рассказывающие детские анекдоты своим младшим братьям!
Я подумал: хитро, Гера, что ты предложил мне понести череп, тебя-то везу я. Но Гера всегда был хитрецом, поэтому я подумал об этом с приязнью.
Мне кажется, теперь наш с вами разговор должен стать еще более личным, когда я поделился с вами такими тайнами.
Короче, ближе к противоположному берегу Саша скинул меня со спины и последние метры я уже преодолел сам, и от этого как бы было ощущение, что я покорил эту реку, ведь я в нее вошел, плыл, когда не было дна, и пускай часть пути я провел на спине у брата, все-таки я вышел на берег сам, своими ножками. И мы оказались в другой стране! Где спрятаны клады и живут туземцы! На самом деле на той стороне просто песчаная полоска оказалась гораздо уже, трава и деревья подбирались к самому берегу, но в целом там было все то же самое, но я об этом не знал, я чувствовал себя как минимум Колумбом, открывшим Америку.
— И как такой крутой малый, переплывший всю реку, может бояться какого-то сраного батю? — спросил Саша. И действительно, это казалось просто смешным, и я больше его не боялся. Вообще-вообще ничего больше не боялся!
Еще Саша поведал мне тайну, что на этом берегу они с друзьями прикопали один секрет, и попросил меня пробежаться до того места и посмотреть, не разрыта ли там земля, нет ли ничего подозрительного рядом. И я тогда со своей детской фантазией подумал: они прикопали труп! И, ей-Богу, не ошибся, думается мне сейчас.
Пизжу, однажды ко мне вернулся мой страх, и опять-таки связанный с отцом. Он тогда только помер, мне было пятнадцать. А до того, как сложить ласты, он слег с циррозом. И я так не любил его, что и стакан воды ему не подавал, и потом я думал, ну а вдруг из-за этого ебучего стакана воды батяня вернется с того света, чтобы настучать мне по ебучке? Вот он будет ступать своими тяжелыми ногами по линолеуму в моей квартире, стучаться опухшими пальцами по пыльной оконной раме, смотреть заплывшими глазами прямо мне в душу. И я тогда постоянно накуривался, чтобы справиться со своим идиотским страхом, но мне становилось только тревожнее. И вот в то время я застеснялся поделиться своими переживаниями с Сашей, он-то уже был крутым серьезным человеком, зато рассказал о своих переживаниях Гере. И знаете, что он сделал? Он дал мне погонять свой нательный крест. Сорок дней после похорон я носил крестик на груди, и только когда мы преодолели эту мистическую цифру, Гера забрал его у меня. Мы потом оба на измену сели, а не грех ли это отдавать кому-то свой крестик, и как-то я даже ходил спрашивать об этом случае у священника. Но он, как и полагается, успокоил мое сердце, сказал, что отдать свой крест нуждающемуся, наоборот, добродетель.
И в Гере была эта добродетель!
А Саша меня окончательно успокоил на сороковой день, когда мы — не от собственного желания, а больше для проформы — пили с ним водку. Саша сказал:
— Конечно, отец был таким никчемным человеком, что при всей своей злобе даже психотравму своим сыновьям не сумел оставить.
Я тогда обрадовался: да, да, не сумел! И снова больше вообще ничего не боялся.
А сейчас я подумал, если бы отец появился тут у меня в пустыне, наверное, он вонял бы так, как Герин живот. Я заприметил песчаный холмик, вытянутый, будто бы там под ним кто лежал. Выглядело тревожно, я отвернулся и стал смотреть себе под ноги.
Я запел:
— И набравшись сил,
Чуя смертный час,
Он товарищу
Отдавал наказ.
Ты, товарищ мой,
Не попомни зла,
В той степи глухой
Схорони меня.
А коней моих
Сведи батюшке,
Передай поклон
Моей матушке.
И, не удержавшись, я снова глянул на холм, на нем стоял мой отец.
Глава 8
Вокруг пески, которых отец даже не видел при жизни, чужое безжалостное небо, а он стоит в своем парадном костюме, в котором его и схоронили. Две пуговицы на толстом пузе расстегнулись, рот был открыт, и нижняя челюсть съехала набекрень. Падальщик в небе сделал круг над ним, поприветствовал. Отчего-то я сразу понял, что жрать его он не собирается. А вот про батю я не был уверен, он же любил всякие птичьи косточки.
И тут мой взгляд сфокусировался на сморщенной куриной кожице у него на голове.
Отец сделал тяжелый шаг в мою сторону.
Я сам весь замер, думал, он что-то будет говорить мне, но батя молчал. Потом он сделал еще один тяжелый шаг, за которым перевалилось его тело.