Я снова вспомнил о тех девочках, ставших для Геры теперь лишь историей, которой он страшится и стыдится перед смертью.
— Во-первых, то, что ты умрешь, инфа не сто процентов. Я же обещал тебя вывезти, не демотивируй меня своими предсмертными мыслишками, лады?
Но Гера сейчас не желал разговаривать обо мне, ему самому хотелось быть в центре истории. Это меня немного расстраивало, но в целом я всегда был не против поболтать и про других.
(Только если будет фильм про нас, то можно все же мое имя будет звучать первым, ну на тот случай, если среди вас все-таки есть продюсер или режиссер. Я же уже достаточно вам подлизнул для этого, да? Так в кино это делается?)
— Окей, во-вторых, тогда. Это все пиздец ужасно и после того, как ты побыл на волосок от смерти, ты мог бы начать новую жизнь, да? Но ты ведь знаешь, что я адепт любви, ну я в натуре считаю, что она спасает. Ну и нельзя полюбить абсолютно плохого человека. То есть там подрочить на плохого человека — пожалуйста, а вот любишь так светло ты именно хорошие части. А Вероника любит тебя так. То есть если тебя так можно полюбить, значит…
Отец подошел почти к самой тележке и остановился. Я думал, он сигарету попросит, но он просто впер в меня свой невидящий взгляд. Конечно, он мог бы еще меня пугать, пытаться убить или затащить прямо в ад, но я не очень-то верил в батины возможности.
Когда мать разбирала старые альбомы, чтобы решить, какую фотографию присобачить на надгробие, она наткнулась на его снимок в молодости. И что вы думаете, она вспомнила, как они любили друг друга, когда были юными и зелеными? Не, как вы помните, в мире существовали только вещи, которые мама ненавидела. Ее взгляд застыл на какое-то время на фотокарточке, потом она швырнула ее мне и привычно сплюнула в пол.
— То, что ты Пашин выблядок, уже не забыть.
Мне тогда было пятнадцать, и мать отрыла фотографию отца в школьной форме. В общем, я оказался вылитым круглоглазым батей, даже веснушки на носу можно было разглядеть, такие же редкие и большие, как у меня летом. У него даже улыбочка была зубастая, просто без моей наглости. В глазах еще искрила жизнь, может, какие-то даже чаяния и надежды. Все мое детство отец был жирным, опухшим, с водянистым взглядом и красной рожей, я и представить не мог, что мы похожи. Да даже от соседей и родственников я никогда не слышал расхожую фразу, что это, мол, вылитый отец. Может, все те, кто знал отца молодым, и забыли, как он выглядел раньше, до того как приобрел хабитус алкоголикус. Я и тогда максималистично думал, что хорошо бы мне не дожить до пятидесяти, чтобы не выглядеть так, как он, а теперь-то и подавно приходил к такому выводу, видя, как его еще раздуло в могиле.
Но мне повезло, я был подвижным, больше долбал, чем бухал, и даже иногда заглядывал к тренажерам, поэтому мое тельце будет куда симпатичнее.
— Значит что, Джек?
Я отвел взгляд от мертвого отца и посмотрел на Геру, силясь вернуть нить разговора. Его просящее страдальческое лицо выглядело почти святым, мне захотелось сказать ему что-нибудь хорошее.
— Значит, тебя простят. Ну как с распятым разбойником, да, ты же чувствуешь это свое раскаяние сердцем, значит, тебя простят.
Я обнадеживающе оскалился Гере, и его высохшие бледные губы тронула легкая улыбка. На его лице отразилось будто бы какое-то христианское смирение, и мне показалось, что если бы смерть пришла к нему сейчас, он принял бы ее с радостью. Значит, я читал книженцию, точнее даже Книгу (с большой буквы), «Камо грядеши» Сенкевича, и мне его лицо кое-что напомнило (если вы не читали эту книгу, но планируете, то не дочитывайте сей абзац). Так вот, там Нерон мочил по-лютому христиан всеми возможными способами. Их раздирали дикие животные на арене, их распинали на крестах, сжигали заживо на столбах и прочие прелести Древнего Рима при чокнутых императорах. И Сенкевич там описывал, что на лицах этих христиан была радость, потому что они наконец избавятся от страданий жизни на Земле и отправятся к Богу в рай, где будут счастливы и любимы.
Гера никогда ни с чем не смирялся, он очень любил жить, и жить хорошо, поэтому такое выражение лица у него мне совершенно не понравилось.
— Ты сказал, Джек, что если Вероника полюбила меня такого, то значит…? — Гера все еще блаженно улыбался.
— Я хотел сказать, то значит, и меня полюбит.
Гера от моих слов обалдел. В его глаза будто бы ударили маленькие разряды, мне казалось, словно я видел, как они дернулись и ожили заново, как чудовище Франкенштейна. Его взгляд потерял ту благостную оболочку, прояснился, заострился, он резко посмотрел на меня, так злобно, что мне захотелось кинуть большой камень в своего мертвого отца, потому что его взгляд по сравнению с Гериным ничего не стоил.