Гера опять что-то закричал.
— А?
— Не трать пули, козел!
И зачем Гере понадобилась экономия пуль? Здесь-то в пустыне, зачем? От верблюдов что ли отстреливаться?
Я запел:
— Черный во-о-орон, черный во-о-о-рон, что ж ты вьешься надо мной? Ты добычи не дождешься, черный во-о-орон, я не твой.
Пить хотелось, жарило, а Гере-то вообще хреново было. Тут в фильме последовала бы еще одна мерзкая сцена, как подумаю о ней, сразу хочется обтереться всему самому спиртовыми салфетками, подложенными мне в сумку Вероникой, в тот короткий вечер, когда она фактически любила меня. Эта девочка была помешана на гигиене, и в сезоны гриппа скрывала свое прекрасное личико за медицинскими масками. Я все пытался добиться у Геры ответа, протирает ли она его причиндалы влажной салфеткой, прежде чем раздвинуть ноги? А прежде чем взять в рот наверняка уж.
Так вот, Веронике бы эта сцена не понравилась. Да и мне так себе, если уж быть честным. Это вот Гера любил окровавленные трупы с вывернутыми животами наружу (ха-ха), а меня такая шняга не перла.
Так вот, в этой сцене поучаствовали бы: белые арабские тряпки, промокшие от крови, смуглые арабские лица (одно из них простреленное прямо в глаз, другое — без куска черепушки), дырки в груди и животах, следы когтей и клювов, птичьи мордочки в крови, кусочек кишочки на песке, оброненный пернатым другом, кусочек обыкновенного мяска. Потом бы в кадре мелькала моя загорелая рука с крутыми татуировками, шарящая по одеждам, будто бы принадлежащая последнему мародеру, а не высокоранговому бандиту. У одного из них я нашел бутылку водички, жвачку, соленые орешки, а больше ничего полезного мне не попалось. Потом я снял с тех арабов, у которых не были прострелены головы, две гудры (это такие арабские шапочки-платки), одну для себя, другую для Геры. И как бы противно, да, но в этом деле я решил довериться пустынным жителям, что раз они их носили, значит, так было рационально. Нет, ну знаете, будь у вас хоть три высших образования, попав в деревню к последним неучам, не нужно их учить, как доить корову, стоит довериться профессионалам. Вот и арабы лучше знали, что надо носить на голове.
Мне нужно было вспомогательное средство передвижения для Геры. Сам Гера был в этом спец, иногда он перевозил свой товар в спортивных сумках, иногда в ящиках с замороженной рыбой, иногда его работнички переносили наркотики прямо в себе, но это все не подходило для настоящего Геры (который не порошок, а человек). Поэтому я снял колесо с одной из догорающих машин, отломал дверь и снова-таки очень смекалисто поступил и соорудил тележку. Что, зануды, скажете, невозможно? Окей, сделаем по-другому. В арабском джипе оказалась настоящая тележка, которую выбросило взрывом и она чудесным образом уцелела, как и ранее упомянутая бутылка водки. Или давайте даже так: в ней была детская коляска, со специальными такими шинами, чтобы катать ее по песку.
Один из арабов, перед тем как сесть в машину, говорил:
— Любимая моя жена, я съезжу в магазин и куплю для нашего чудесного ребенка коляску, потом поеду в пустыню, пристрелю двух русских бандитов, чтобы сорвать сделку и обокрасть их товар, а потом вернусь к тебе. И у нас будет много денег, а потом мы пойдем в мечеть.
Только как бы понятно, что говорил он это на арабском.
Ох, нет, оставить бедного арабского ребенка без отца и коляски было бы так грустно, поэтому давайте-ка остановимся на варианте с тележкой.
Я подкатил ее к Гере. Он лежал с закрытыми глазами, высохшими губами и перевязанным животом, и я на секунду подумал, что он — все, пока я бегал там с падальщиками, занимался мародерством и разбирался с перевозкой.
Но тут он запел, будто бы у нас не фильм, не рассказ, а мюзикл.
— Что ж ты когти распускаешь, над моею головой? Ты добычу себе чаешь, черный во-о-орон я не твой.
И пока я одевал на него гудру и перекладывал его на тележку, Гера допел «черного ворона» до конца. Сначала я подумал, что на моменте, когда он пел, что будто чует, что смерть его подходит, я расплачусь, но быстренько нашел позитивные моменты.
— Подожди-ка, Герыч, то есть милой Любушке твоей я могу передать, что она свободна?
И тут, приколитесь, что он сделал? Гера достал из своего пиджака, черного кстати (ой какая ошибка в такую жару), пистолет и наставил его прямо на меня. И я подумал, ах ты пафосный мудак, зачем же ты тянулся до автомата, если у тебя притаился пистолет за пазухой? И потом я заорал прямо на всю пустыню.
— А-а-а, помогите, у него пушка! Кто-нибудь, пожалуйста, сделайте что-нибудь с этим безумцем! Мамочки!
Гера повертел будто пьяно пушкой, поелозил пальцем по курку, а потом заплакал.