Ну а потом стало темно.
И может, это наступила ночь в пустыне, она должна быть холодной, по крайней мере, мне стало холодно.
Глава 11
Только, блин, пожалуйста, не надо переживать. Я в натуре не стою ваших слез. Я услышал быстрое биение сердец, их было много-много вокруг, все они шумели. Я сам шустрый, все время на быстром, но так часто сердце бьется только у детей, мышей и крошечных человечков (ну типа у тоненьких низкорослых девушек или карликов там). Короче, точно не мой орган, тем более оно у меня одно, значит, наверное, так бились ваши сердца. Еще мне слышались тяжелые вдохи, такие отчаянные и грустные, и шмыганья носами. А мне реально не хотелось никого расстраивать, я ж веселье люблю, так что не надо слез, давайте соберемся.
Значит, я стою на сцене, на меня льется свет, я в центре внимания. Это такая круглая сцена, как в цирке, и потолок куполообразный, тоже как там, или, может, как в церкви. Я не вижу его, но ощущаю, звук разлетается вверх. А какой звук-то? Ваши аплодисменты, я тону в них, купаюсь в славе, потому что я — суперзвезда. Я так хотел, чтобы меня любили, поэтому мне приходится быть таким обаятельным, выкладываться по полной, и вот вы меня любите! Аплодируйте, аплодируйте мне, я — суперзвезда своей жизни!
Джек-суперзвезда!
Спасибо, спасибо за внимание! Я вас люблю!
И если бы у меня был фильм, то вокруг круглой сцены расположились бы удобные кресла кинотеатра, а люди бы на них жевали попкорн и держали бы друг друга за ручки. Но знаете, ходить в кино становится все менее популярным, народцу лень, можно же уютненько посмотреть и дома, с чайком или пивом. Поэтому многие бы мои зрители в зале расположились на диванчиках или кроватях с какой-то хавкой, некоторые из них сидели бы в наушниках, это ребята, что решили бы глянуть кинцо в метро, на работе или прямо в кровати, пока их партнер по постели уже видит сны.
Я должен был развлечь моих зрителей, ну, будучи на сцене, я точно должен был это сделать. Я взял микрофон.
— У меня есть любимый анекдот, сейчас я с вами им поделюсь. Однажды два бандита оказались посреди пустыни, один из них был ранен в живот, а другой…
Я опустил взгляд, под ногами на лестнице в подъезде разбежались тараканы. «Ничего себе, по ночам здесь обитают тараканы», — подумал я. Тогда Саша был ранен, я не знал, насколько серьезно, и в ту ночь я бежал к нему в квартиру, чтобы это понять. У меня от стресса сердце стучало в висках, все тело напружинилось, страшная мысль, насильно гонимая мною, возвращалась снова и снова — я открою дверь квартиры, а он уже — все. Я повторял: лишь бы все закончилось хорошо. И пока я поднимался по лестнице в подъезде, я увидел этих тараканов. У Саши в квартире их никогда не было, а в доме, оказывается, они жили, и в ночи, пока все благоразумные жители уже спали, они без страха разгуливали по подъезду. Значит, они могут заползти и к нему, лишь бы ни один из них не зацепился за мой кроссовок и не попал таким образом в его квартиру. Вот что я тогда подумал и сам удивился, как я могу обращать внимание на такие вещи, пока Саша там ранен, и я не знаю, насколько серьезно.
А вот если я буду в каком-то таком состоянии, что может прийти в голову Саше? Хуя, сколько песка в его одежде, интересно, в больнице, когда его начнут раздевать, они вытряхнут ее? Или его олимпийка так и будет лежать в пакете в песке? Надо будет притащить ему чистой одежды… Если она ему, конечно, понадобится, но не думай об этом, Саня, конечно, понадобится, и при чем здесь, мать твою, этот песок?
При чем здесь этот ебаный песок?
А, я же на сцене. Я рассказал отличную шутку, всем она понравилась. И я такой думаю, блин, неужели это шоу не только про меня? Я думал, я буду один отжигать, получать все лавры, а я вспомнил, что выступать-то должен еще Гера. Пришлось освободить сцену. Она была покрыта таким бархатным оранжевым ковролином, шершавенькая, уже замызганная чьими-то следами. Но цвет этот не имел ничего общего с песком, скорее это было солнце, ну, если из него можно было бы сделать ковер, то, может быть, он получился бы такого цвета.
Я отошел и сел на бортик вокруг сцены и подумал, опизденеть, сколько вещей я не узнал. Наверняка этот бортик как-то назывался по-другому, и я живу в мире вещей, которые не могу назвать. Что-то в этой мысли было пугающее, делало тебя меньше, выбрасывало на пустую дорогу за городом и не давало карту, как вернуться обратно.