Вышел Гера, взгляд у него казался тяжелым, зато походка такая легкая! Она меня радовала, будто бы это являлось каким-то странным удовольствием — смотреть, как Гера ходит. Вид у Геры был торжественным: блестящие начищенные ботинки, из кармана торчала золотая цепочка, типа как от часов, но я знал, что это просто цепочка, он их любил. И мне захотелось, чтобы ему тоже аплодировали, поэтому давайте и ему захлопал в ладоши весь зал?
— О, я на сцене, — удивленно сказал он, хотя я знал, что Гера лукавил, он-то приготовился к тому, чтобы быть на сцене. — Когда мне было три или четыре года, в детском саду меня ставили на стульчик, и я рассказывал стихи. Как-то отец, бухая со своими собутыльниками, да, именно собутыльниками, мне сложно назвать их друзьями, потому что у моего отца их не было, он тоже поставил меня на стул и сказал читать стишок. Между березок паучок сплел красивый гамачок.
Гера засмеялся, вышло все равно как-то зло, но я захлопал ему, чтобы поддержать.
— Между веток новый дом, нету двери в доме том, только круглое окошко, не пролезет даже кошка!
— Спасибо, Джек. С тех пор я здорово вырос, поэтому будучи на сцене, я прочитаю вам стих посерьезнее.
Гера подошел к зрительным рядам, там пара мест пустовала, и он вытащил оттуда стул. Он поставил его на середину сцены и забрался на него. Стул стоял неустойчиво, он самую малость качался под ним и поскрипывал.
— Михаил Юрьевич Лермонтов, «Сон».
В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана;
По капле кровь точилася моя.
Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня — но спал я мертвым сном.
Он замер, будто бы задумался, вспоминал текст, но то ли дальше не хотел читать, то ли реально забыл. Гера театрально склонил голову, и в зале раздался град аплодисментов. Меня самого проняло, очень чувственно вышло, плюс я любил поэзию немножко, свет со сцены замерцал, окрасившись моими слезами.
И мне подумалось, что я, должно быть, в какой-то похоронной процессии, раз у меня такие слезы. И послышался топот, запахло влажной землей. Прозвонил колокол.
А на мои похороны придет народец, чтобы поглазеть, правда ли я умер? Я был такой удалец, что мог бы отбросить коньки десятки раз, и что же наконец меня сморило? Этой штуке, умертвившей меня, стоит поставить памятник. Тот, кто не придет грустным, будет в веселом ажиотаже, потому что захочет послушать истории про великолепного меня, которые наверняка там будут рассказывать.
Чтобы зрители не заскучали, я как раз решил поделиться анекдотом про похороны. Я забрался на бортик.
— Сейчас расскажу вам еще один анекдот. Значит, мужик звонит в похоронное агентство, рыдает в трубку, сопли на кулак наматывает.
— У меня жена умерла!
— Так я же хоронил ее уже пять лет назад!
— Я снова женился!
— О, поздравляю!
Зал засмеялся, значит, одобрял такое позитивное мышление. Я был доволен и смеялся вместе с ним.
Мне вдруг стало понятно, что все-таки Геры не должно быть на этой моей сцене, ему тут делать было совершенно нечего. Она была моя, оставить его здесь означало бы, что он попал в то же завершающее шоу, что предназначалось для меня, поэтому я спрыгнул вниз с бортика и побежал на него. Я думал, что он как голуби, которых я гонял в детстве, отпрыгнет в сторону, но Гера, наоборот, выставил руки вперед и стал толкать меня в ответ. У нас завязалась драка, знаете, как в коридорах в школе на перемене, где мальчики друг друга валят и катают по полу. Вот и мы свалились на бархатный пол и стали бороться.
— Славься, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя! — заорал я, чтобы раззадорить толпу.
— Слава — Цезарь! — тупо пошутил Гера и постыдно засмеялся.
Вся эта цирковая арена могла оказаться при римском амфитеатре, в котором мы — гладиаторы. Победителю будет дарована жизнь (или наоборот, а? Прикольно было бы, если бы наоборот). Мы катались по полу, и в какой-то момент, когда я оказался сверху, мне удалось двинуть Гере в челюсть, он зло заулыбался, и тогда у меня вышло стукнуть его решающим ударом в живот. Гера согнулся пополам и заскулил. Мне бы пожалеть моего дружка, но я был непреклонен. Я даже не стал слушать толпу, просят ли они помиловать его или нет. Не оборачиваясь, я встал, кое-как поднял Геру на руки, ощутив привычную тяжесть, и потащил его за кулисы. Там было темно, и я скинул его в эту спасительную темноту и вернулся на сцену.