Я оседлал тигра!
Под бедрами я чувствовал мощное тело зверя, мышцы ходили ходуном, зверь нервничал. Но мне все было нипочем, я держал его за шкирку одной рукой, а другой махал зрителям. Тигр стал брыкаться, пытаясь скинуть меня со спины, а потом, будто сгорая от стыда и страха, забегал по кругу по сцене. Другие тигры сели и смотрели на нас в недоумении. Я размахивал ногами и хохотал. И весь зал покатился со смеху, вот это было представление!
Все угорали по-черному, мне казалось, зал может лопнуть от смеха, кто-то даже падал со своих мест и стучал по полу руками, я все-таки понял, что на этом представлении я скорее шут. В какой-то момент я услышал хрюканье и подумал, что вот я дурак, это нихуя не тигр, подо мной была свинья в тигровой шкуре!
Я оседлал свинью, огромного неуклюжего борова, вот это-то смех, да и только!
Мы носились с ним по сцене под хрюканье и улюлюканье зала. А другие-то тигры тоже вовсе были не ими. Ведь если бы это оказались настоящие тигры, а не другие животные в их костюмах, разве они стали бы терпеть на сцене жирненькую аппетитную свинку? Разве не разодрали бы они ее своими острыми когтями и не разорвали огромными зубами? Разве они оставили бы от нее хотя бы одно живое место?
Этот бег на свинье по кругу не мог продолжаться вечно, хотя я бы и хотел, потому что это казалось жутко веселым и мне, и залу. Войдя в раж, кто-то из зрителей скинул в ее сторону стул, тупая свинья резко остановилась, и я не удержался на ее жирном теле и вылетел вперед. Упав на сцену, я перевернулся на спину и больше не видел ни зрителей, ни свинью, высоко надо мной виднелся только купол цирка. Теперь я мог разглядеть его, он был белым.
Я слышал крики и смех зала, истошный визг свиньи, будто бы ее режут прямо на сцене, и рычание, будто бы на самом деле принадлежавшее тиграм. Но все это как-то словно перестало меня касаться, я отгородился от всего и смотрел только на купол надо мной. Мое внимание так заострилось на нем, потому что я понял — белый шатер рушится.
— Проснись, Жека, потолок падает! — послышался голос Геры, и на меня сверху полетел потолок. Раздался Герин смех и еще одного мальчика, как его там. Конечно, никакой это не потолок, а лагерный прикол, на который я попался. Белая простыня накрыла меня.
Сверху на мое лицо посыпались острые хлопья снега, наверное, это был град.
— Джеки, Джеки, проснись, еб твою мать. Проснись, пожалуйста, ты же не оставишь меня одного, ведь нет же? — услышал я голос Геры будто бы совсем рядом. Было лихорадочно жарко, словно я болел гриппом или, может быть, малярией. Я открыл глаза, вышло как-то с натугой, противно, веки прилипли друг к другу. Над головой, высоко (как купол цирка) светило заебавшее всех солнце.
Глава 12
Говно, я думал, что наступила ночь. Оставалось надеяться, что она действительно была и я ее всю продрых, но немного охладился.
Хотя, конечно, я обманывал себя, ни черта я не охладился. Жара была лютая, жареное солнце. Мне показалось, будто бы я слышу, как от меня отползает змея.
Эфа.
А голос Геры был не будто бы рядом, он действительно слышался рядом! И не снежинки это были, это Гера черпал рукой песок и швырялся в меня.
— Джеки, — еще раз позвал он и захныкал.
— Я здесь! — хрипло крикнул я и подскочил на ноги. Пустыня вокруг меня закружилась — у-ух — прямо будто бы я был на долбаной карусели. Я стоял, балансировал руками, топтался на месте, обливался потом, но удержался на ногах.
— Славу Богу, — сказал Гера снова совсем слабеньким голосом, будто бы принадлежавшим не взрослому мужчине, а хиленькой старушенции.
— Сейчас, Гер, пару секунд подожди, и я подойду, — меня совсем скрутило, я согнулся (все еще держась на ногах), и меня вырвало на песок. Где-то рядом должна была находиться эфа, я надеялся, что в этот момент она отвернулась. Я поискал ее взглядом, но не нашел, хотелось верить, что я не вижу ее, потому что перед глазами все кружилось, и я не отличил ее от песка.
Прости меня, эфа, прости, дорогая, что так невнимателен к тебе, но это только дань твоей маскировке.
— Степь да степь кругом, — все тем же хилым голосом пропел Гера, но больше, видимо, не осилил.
А я все стоял и отплевывал горечь изо рта, никак не мог от нее избавиться, плюс слюны вообще выделялось не так много, что тоже было мне не на руку. Но тут я вспомнил, что у застреленного араба я вытащил из кармана жвачку. Чудо какое, я взял две подушечки, как в рекламе, и даже белозубо улыбнулся и повертел упаковку, будто перед камерой, потому что я мог бы стать хорошим маркетинговым ходом для телезрителей.