Я заговаривал Гере зубы. На самом деле не так много прекрасных вещей проплывало мимо меня, зачем бы мне еще было называться бандитом, как не для того, чтобы брать от жизни все, что пожелаю?
— Это про Веронику?
— Да Вероника не то чтобы мимо проползла… В смысле она же рядом с тобой как бы ползет, а ты — рядом со мной. Поэтому и она как бы негласно рядом все время.
За ужасом происходящего вы, должно быть, и забыли представлять нас с Герой в фильме? Не стоит, я всегда даю дорогу воображению, поэтому не будет ничего кощунственного, если вам представится кадр, где я стою посередине прекрасного заледенелого озера, а под моими ногами — охуенно тонкий лед. Вода, чудесная вода подо мной почти черного цвета, лед под моими ногами скрипит и покрывается тоненькими трещинами, он очень чистый. И вдруг мы видим, как с обратной стороны реки носом в лед тычется большой атлантический осетр. Ему ничего не стоит прорвать этот лед и пережить еще одного меня, но он все-таки этого пока не делает.
— Вероника, — еще раз повторил ее имя Гера и приложил руку к груди.
— Здесь? В сердце твоем?
— Да-да, — с горячностью сказал Гера. — Я видел, как она целовала меня в сердце, прямо в орган. И от ее поцелуев в груди расходился жар, от него колотило. Но знаешь, Джек, ты любишь все эти сравнения, если бы в этот момент мое сердце достали из груди, оно бы осветило весь мир, не было бы больше ночи. Как ты и хотел, хотя ты и любишь зависать в клубах ночами, но я говорю образно. Как ты и хотел, любовь, избавляющая весь мир от несчастья, или по крайней мере смягчающая его. А я тоже люблю ночь, но ты понял меня. Я люблю Луну, я смотрю на нее без сна, и я, как Калигула, хотел бы ее трахнуть.
Про освещение всего мира мне очень понравилось, как и предсказал Гера. А про Луну я не понял, если он только не говорил в контексте того, что палящее солнце пустыни так заебало, что его противоположность, Луна, казалась желанной, словно вода.
Еще я не знал, какой там театр в голове у Геры. Может быть, Луна в нем имела особые значения, может, она стала для него важнее, чем для меня эфа.
Еще вариант: Гера бредил, и в его словах не было почти никакого смысла. Вот если бы был фильм про меня, то я хотел бы, чтобы в него напихали кучу всяких символических образов: песочные часы, плавящиеся, как время у Дали, черепа с бабочками в пустых глазницах, засохшие деревья посреди зеленых полей, змеи, кусающие себя за хвост, новорожденные ягнята в свету, якоря, крестики и сердечки. И зрителю казалось бы, что автор (ну, режиссер, это, конечно, была бы его задумка, но я так, советую) что-то имел в виду под всеми этими символами, чтобы зритель мог считывать истину между строк, а на самом деле это было бы просто стильным ходом. Кажется, наебка? Но если искателей правды это все-таки заставило задуматься, значит, это не так уж и бессмысленно?
— Я смотрю на Луну и не могу ей простить, что я никогда не стану ее частью и ни одной пылинки в ней нет от меня. Знаешь, пока я не думал о приближении смерти, оставались варианты для фантазии. В ней нет ничего от меня, хотя я вижу ее почти каждую ночь. Мы обсуждали — мы умираем, и наши молекулы, наше вещество, становятся частью Земли. Все разбирается и собирается в новых комбинациях, наш кислород, водород уже встроился в другое создание. И да, и ты сам говорил, что в нас может быть углерод динозавра. С Луной же все по-другому, импактное событие изменило всех. Тейя прошла совсем рядом с Землей или даже коснулась ее, и тогда гравитацией притянулись пласты грунта, из которых собралась Луна. Это было давно, четыре миллиарда лет назад. Понимаешь, понимаешь, Джеки? Ты-то должен понять это. Луна была нашей частью, но теперь она так далеко и я никогда не смогу обменяться с ней молекулами, никогда.
Гера говорил возбужденно, обрывисто, такими речами бредить бы с горящим взором, но его взгляд оставался мутным, блеклым, будто глаза накрыли пленкой. И главное, я не понимал Геру, я только чувствовал его тоску по небесному телу, но мне все не удавалось ухватить за хвост суть его печали и смысл его слов. Вовсе не потому, что я считал, что он нес хуйню (я не знал, что там на самом деле), а потому, что мой обычно быстрый мозг не мог сфокусироваться на его речи. Я по-прежнему думал о том, как бы не наебнуться, не выплюнуть Гере желчь в лицо, не сгореть под солнцем. Из слов Геры я ловил образ Луны и периодически я будто видел ее перед глазами.
Большую, светящуюся словно мертвенным светом, с хорошо различимыми сырообразными кратерами. Такой большой Луны никто не видел, как я представлял ее сейчас, разве что космонавты.
Вместо того чтобы тосковать о том, что мы не смогли оставить после себя на Земле, даже хорошо тосковать о том месте, где мы не могли оставить ничего вообще.