Вот и Герина жизнь не прошла зря.
У Геры сложилось такое мнение: у него была плохая семья, злой отец, кругом одни несчастья, поэтому он и вырос плохим, злым и причинял людям одни несчастья. Я же считал, по-другому. Злоба рождает сопротивление злу, а несчастья открывают дорогу сочувствию и любви. И пускай это далеко не всегда играет, но иногда же срабатывает. Мой стакан был всегда переполнен, но если уж выбирать, то он оказывался полным хотя бы наполовину.
Сам-то я был тем еще злодеем, добродетели во мне помещалось меньше. Но это все было от блажи и веселья, несчастье здесь было ни при чем.
А пока я рассуждал, мы продолжали наш путь. За мной уже тянулась длинная вереница следов от моих кроссовок и колес тележки. Моя кожа стала красной, как у лоха, на руках вспузырились мозоли. Мой мозг в черепушки плавился, если бы мне вдруг сделали трепанацию и вылили оттуда содержимое, пошел бы пар. Губы покрылись трещинками, рот пересох. Это, чтобы вы понимали, прошло уже несколько часов. Гера совсем заскучал, постоянно засыпал. Иногда, конечно, он открывал глаза и смотрел широко и испуганно, иногда постанывал, но больше все молчал. В небе летал падальщик.
Я вот пел.
Степь да степь кругом,
Путь далек лежит,
В той степи глухой,
Замерзал ямщик.
— Матушка моя! — вдруг заорал во все сухое горло Гера, и я перво-наперво подумал, что он имеет в виду «мать твою, заткнись».
— Семена все рассыпала… ой, матушка, да блюдца побитые… время еще до обеда…и Жужа щенков принесла, все пятнистые… а бабке валерьянке я накапал… а толку-то, кошелек пустой… челка отросла… недосол на столе, пересол на спине… калитка незакрытая… ой, матушка, матушка, не забирай меня! Не забирай меня, родная!
Гера то мямлил, то вдруг переходил на крик. Я подскочил к нему, страшно стало, жутко.
— Тихо-тихо, дружочек, твоей мамы здесь нет, тут только я, Джек. Это я, я, узнаешь меня?
Глаза у него были мутные, как у мертвой рыбины, я легонько хлопал его по щекам, и все пытался поймать его взгляд, но он блуждал все время мимо меня. Я сам бы заплакал, если бы в глазах осталась вода, очень мне не хотелось, чтобы Гера меня покидал, да и чтобы страшно так бредил и глючил не хотелось. У меня еще оставалась водичка в бутылке, почти полная, я поднес горлышко к его губам, и он вдруг так вцепился в нее, с неведомо откуда взявшейся силой, как гребучий кровопийца.
И я сразу вспомнил, как мы с ним пару лет назад были в Тайланде, сидели у бассейна ночью, а над нами летали здоровенные летучие собаки. И мы пытались их сфотографировать на телефон, Гера все хотел показать их Веронике, хотя и знал, что она будет ругаться, ведь они переносят опасные вирусы. У нас не вышло ни разу сделать четкий снимок, и мы тогда думали, что все богатства, смартфоны, ничего не стоят, если так и нельзя поймать прекрасный миг и показать его другому человеку. Какие-то насекомые в кустах стрекотали, наверное, цикады, пахло цветами, горели редкие окна отелей, а на ресепшне клевал носом услужливый таец, в сотни метрах от нас шумело море. Это все было прекрасно, и все не похоже на его маму, поэтому мне хотелось, чтобы Гера вдруг все это вспомнил и ощутил. Пускай бы даже вспомнил и крыс в переулках, и мешки с мусором, и нищих бродяжек на соседних улицах для полноты картины, это же необязательно счастьем из несчастья выводить.
И Гера вдруг вспомнил, может быть, я все это говорил вслух, так я испугался за него, что не осознавал себя в этот момент.
— В бассейне с морской водой я тебя чуть не утопил, — сказал Гера, взглянув на меня ясным взглядом.
И да, тогда, так и не сумев поймать летучую собаку в телефон, мы попрыгали в бассейн, вокруг никого не было, и мы вели себя как дети. Гера нырял и щекотал меня за ногу, я орал, брыкался, задевал его пятками по голове, хлебал воду. Очень я боюсь щекотки. И вот я сильно ему треснул по уху, и он потянул меня на дно, а я как-то по-лоховски поступил с воздухом и мало его заглотнул. Потом отплевывался на бортике, на который он меня вытащил. Гера хлопал меня по спине, то угорал, то беспокоился, а после — угощал меня выпивкой. Грубые мальчишеские игры, иногда с пушками, большими тачками и тюремными сроками, а иногда без лишних декораций — только вода и друг, радость одна и та же.
— Вечно ты помнишь самое плохое, — говорю я и улыбаюсь Гере, — Приколись, скоро нам начнут видеться миражи с водой, типа как у путников в пустыне. Тебе бы что привиделось? Мне бы, наверное, все же наша речка.
— Не люблю воду.
— Если ты даже в пустыне не любишь воду, то мне сдается, что у тебя бешенство.
Гера засмеялся, весь больной, с жутким взглядом, и я правда на секунду засомневался, нет ли у него бешенства.