Увы, это так.
Ударь, ударь ее, говорит Синбад.
Софи ударяет. Невинный такой удар, как бы невзначай — раскачивает своей детской ножкой, а взрослая мамина нога как раз случайно рядом. Опять я отшлепала Софи и велела извиниться, и что же мама?
Да все нормально, говорит, мне не больно.
И Софи решила, что атаковать мам на площадке можно: одни говорят «прекрати», а другие — «ну, она ведь не нарочно», особенно если видят, что Софи хотят наказать.
И вот однажды случилось кое-что посерьезней. Все началось с того, что Софи притаилась в лисьей норе с совочком песка. Она сидит, я за ней прихожу, она в меня песком — раз! Прямо на чистое приличное платье.
Где это видано, чтобы китайский ребенок так себя вел?
Софи! — говорю. — Вылезай и извинись.
Но она не вылезает. Еще и смеется. Ха-ха-ха, говорит.
Ей-богу, ни один из миллионов китайских детей не позволит себе такого.
Софи! — говорю. А ну живо вылезай!
Но Софи знает, что ей грозит. Она знает, что будет, стоит ей вылезти. И она не вылезает. А я разве могу в шестьдесят восемь лет, в свои китайские почти семьдесят, ползать там и ловить ее? Нет конечно. И я продолжаю кричать — кричу и кричу, и что же? Ничего. В Китае мамы помогли бы мне, а американские мамаши только смотрят, качают головами и расходятся по домам. И уж конечно, китайский ребенок давно бы уступил, но не Софи.
Ненавижу тебя! — кричит она. — Ненавижу тебя, Злюка!
Меня теперь так зовут — Злюка.
Длилось это ужасно долго, целая вечность прошла. Лисья нора глубокая, ничего в ней толком не разглядишь, и где она кончается, не ясно. К тому же оттуда плохо слышно. Если Софи не кричит, невозможно даже понять, там ли она еще. Вот уже стемнело, похолодало. На площадке, кроме нас, никого.
Софи, говорю, и в кого ты такая упрямая? Я иду домой одна.
Я попыталась выудить ее палкой, пару раз ткнула ее, но она не вылезла. В конце концов я сдалась. Вышла за оградку.
Пока, говорю, я домой.
А Софи все не выходит. Время ужинать, темень. Не пойти ли за помощью, думаю. Но как ребенка одного на площадке бросишь? А вдруг мерзавец какой-нибудь? Или крысы. Вернулась посмотреть, как там Софи. У нее ведь совок — а если она ход роет, чтобы убежать?
Зову: Софи!
Тишина.
Софи!
Кто знает, жива ли она. Или уснула где-нибудь там. Может быть, она плачет, а я не слышу.
Я опять взяла палку и пошуровала в норе.
Софи! — кричу. — Шлепать не буду, обещаю. Вылезай, леденец тебе дам.
Тишина. Я забеспокоилась. Что же делать-то? Я опять с новой силой взялась за палку, тыкала ею, тыкала, и тут пришли дочь с зятем.
Что ты делаешь? Что происходит? — сказала дочь.
Брось, говорит, эту палку!
Ты с ума, говорит, сошла!
Джон протиснулся в лисью нору, чтобы выручить Софи.
Она уснула там, говорит Джон-знаток. С ней все в порядке. Яма большая.
Софи ревет в три ручья.
София, говорит дочь, обнимая ее. Как ты, ягодка моя? Ты как?
Просто испугалась, говорит Джон.
Я тоже спрашиваю, ты как? Не понимаю, что случилось, говорю.
С ней все в порядке, говорит Джон. Он не то что моя дочь — сыплет вопросами, нет, он сыпал ответами, пока мы не оказались дома, там, где свет.
Полюбуйтесь только! — завопил он. — Это что, черт возьми, такое?!
Смуглая кожа в синяках, глаз распух.
Ты с ума сошла! — закричала дочь. — Ты сошла с ума! Посмотри, что ты с ней сделала!
Я старалась изо всех сил, говорю.
Как ты могла палкой? Я же тебе сказала — словами!
С ней трудно сладить, говорю.
Ей три года! Разве можно палкой! — говорит дочь.
Таких, как она, я среди китайских детей не встречала, говорю.
Я стряхнула с себя песок. У Софи платье тоже в грязи, зато, по крайней мере, на ней.
А прежде было такое? — спросила дочь. — Она тебя била?
Она меня все время бьет, сказала Софи, поедая мороженое.
Вот она, твоя родня, говорит Джон.
Дочь говорит, никуда не денешься.
У меня дочь, славная девочка. Я заботилась о ней, когда она еще головку не держала. Заботилась, когда она со мной еще не спорила, когда она была девочкой с двумя косичками, одна всегда торчком. Заботилась, когда нам пришлось бежать из Китая, когда мы приехали в страну, где повсюду машины, только и смотри, как бы ребенок не попал под колеса. Когда муж умирал, я обещала ему сохранить семью, даром что нас только двое осталось — и семьей-то не назовешь.
А теперь дочь вместе со мной ходит ищет для меня жилье. В конце концов, приготовить-убраться я сумею — смогу жить и одна, мне только телефон нужен. Конечно она не рада. Иногда она плачет, я же еще и говорю, что все будет хорошо. Дочь говорит, у нее нет выбора, она не хочет, чтобы дошло до развода. Это ужасно — развод, говорю, и кто только эту ужасную вещь придумал. Вместо жилья с телефоном, я, представьте, поселилась у Бесс. Ну и дела. Бесс предложила пожить в ее доме, а ведь там, откуда она родом, так и вправду предлагают переехать. Жить в чужой семье — безумная затея, но ведь Бесс всегда мечтала о женском обществе, не то что моя дочь — ей общество ни к чему. Теперь, если дочь приходит, то без Софи. Бесс говорит, Натти нужно время, скоро мы опять Софи увидим. Только, кажется, у дочери сплошные презентации, никогда их столько не было — не успеет прийти, как ей уже надо уходить.