— Нет жизни после околевания! Нет! околеешь — и человеки снимут с тебя шкуру! — рассвирепел Михалыч. Он всегда свирепел от бессмыслицы.
— Как хотите! — покрутила хвостом Лизавета. — А я от своих слов…
Резкий свист крыльев заставил ее упасть в траву мордой вниз. Совсем низко над западиной, где залегло зверье, прошли на бреющем две крупные птицы, а между ними… плясало и дрыгалось нечто. Оно напоследок мазнуло холоднющими лапами по морде волка, и пробулькало: «Это я!», но невнятно, будто имело во рту кляп.
— Упс… — пробасил медведь, отнимая лапы от морды.
***
Волк трусил неспешно по сумеркам. Он не торопился домой. Несколько раз прошелся, пометил свою тропу и так, и эдак…
Втиснулся, наконец, в логово. Жена уже спала, но чутко, сразу же проснулась, подняла морду.
— Где тебя носило? — спросила она. — Опять на болоте с Михалычем засиделся?
— С ним.
Волк помолчал. Поискал блох. Нашел, разумеется. Затем спросил:
— Слышь, Варвара, а зачем зверь живет на свете?
Жена заинтересовано повернула голову.
— И зачем же, по-твоему?
— Я у тебя спрашиваю. Вот, к примеру, говорили в старину, что если волк в полнолуние отыщет цветок какого-то куста — не помню, как называется — то научится превращаться в человека и станет он над волками князь. А куст этот — он то ли вовсе не цветет, то ли цветет всего пару мгновений, и никто не знает — когда. Вот и бегают волки, ищут, а сами-то не знают, чего. Вот так и мы все — ищем, чего не теряли.
— А сегодня как раз полнолуние, — многозначительно сказала волчица.
— Большая, а в сказки веришь, — подколол ее волк.
Волчица смешливо прищурила желтые глаза.
— И в кого из человеков ты бы превратился? В Бригадира?
Оба прыснули.
— Куда мне! — даже слезы от смеха выступили на волчьих глазах. — И какой из меня князь? Я ж даже не белый!
— Ну и кто из нас в сказки верит? — в свою очередь подколола его Варвара.
— А может, то и не сказка вовсе, а этот… как там Лизка сказала? Миф. Только у меня миф свой был, получше. В смысле, тот, что сам волчонком сочинил.
— Расскажи-ка, — попросила жена.
— Ладно, только не смейся. Если увидишь на озере лунную дорожку и пойдешь по ней, то попадешь в одно хорошее место, где еды — завались, охотников — нет, и можно делать все-все, что хочешь. А не то, что надо. Летать, к примеру…
— Летать?.. — женины глаза задумчиво светились во тьме. — А как ты по воде-то пойдешь?
— То-то и оно. Никак нельзя попасть в то хорошее место, — вздохнул волк.
— Хороший миф. Давай-ка спать.
Волк заснул. Сон ему привиделся странный, муторный — будто превратился он в Бригадира, человека из хутора Орехов, что бьет по утрам в железную хреновину и созывает других человеков, поменьше. Он заставляет их идти добывать еду. Сами-то они не пойдут — смех, да и только. Будто бы он, волк, стоял на поляне в Бригадировом обличье и бил в ту железную штуку, и собирался раздавать поручения Михалычу, Лизавете и Варваре…
Волк проснулся от такой нелепости. Закрутил башкой и тут только понял, что тихий, как бы отдаленный, металлический звон никуда не делся. Что-то звало его, слабо светило из лаза. Он встал осторожно, чтобы не разбудить Варвару. Жена несколько раз дернула лапами, но не проснулась. «Куда это она бежит в своем сне?» — подумал волк. Ему все казалось, что и он тоже спит.
Выбравшись из логова, увидел то, что светило. Голубоватая холодная искорка, вроде болотного огонька. Тихий, но настойчивый звон исходил от нее. Искорка полетела, волк побежал за ней.
Звон не прекращался ни на миг, усиливался временами, и тогда ясно слышались слова: «этояэтояЭТОЯ!».
«Кто „я“, кто?!» — хотелось крикнуть волку, но от быстрого бега язык прилип к небу.
Он мчался по своему дневному пути, но в этот час дебри казались незнакомыми, странными, даже зловещими. Но никакая сила не вернула бы его сейчас в безопасное логовище.
Из зарослей выглянула волчья морда, и волк с содроганием узнал покойного отца, который угодил в капкан, когда он, Петрович, был еще щенком.
— Все за бабочками гоняешь! — укорил он сына. — Чем семью-то кормить будешь, мечтатель? Как жить?!
«Прости, папа» — хотел сказать Петрович, пролетая мимо. Но не сказал.
Из веток выдвинулась другая тень, повыше, помрачнее первой, со вздыбленной злобной холкой.
— Обалдуем был, обалдуем и остался! Ну, скажи, на что ты в жизни годен? — дядя, погибший в прошлогоднее половодье, нравом был круче младшего брата.
Призрачный Михалыч вышел из кустов, сказал:
— Ты, Петрович, волк серьезный…