Получив от отца богатство и власть, юный король, к сожалению, не смог распорядиться ими благоразумно. «Primus inter pares», последний среди мудрых. И вскоре казна опустела. По стране прошёл слух, что состояние, всё, чего добились десятки поколений высоких родов, привилегированной знати и примыкающих к ней скупщиков редкостей, было растрачено на вельвет и старинные вина. Народ воззвал к королю, желая не то что принизить достоинство, а напомнить, какая ответственность возлагается на главу государства, когда он проходит обряд помазания и коронацию.
Однако, каждое слово, направленное на вразумление короля, производило обратный эффект. Весь этот несуразный край, кричащий о пустых интересах и обманутых ожиданиях, казался ему чужим и бездушным. Смуглые лица тряслись, с губ слетала слюна, и постепенно увлечённые попытки повлиять на судьбу королевства переросли в негодующий трепет, а гнетущая злоба приобрела очертания ярости, заставившей позабыть о добром имени, прославленном даже в стихах.
— Паршивый щенок! Как ты смеешь?! Твоё золото добыто нашим трудом. — Кричал с надрывом зачинщик, уже не выбирая слова. — И мы на него претендуем.
— Если ты не избавишь нас от проблемы, то останешься ни с чем. В соседнем городе есть место для многих работоспособных крестьян.
— Думаете, там специально пылятся срубы, принимать беженцев? Вам придётся спать в сараях, укрывшись соломой. Или же — под открытым небом. — Провозгласил старый советник.
— Вам виднее. Зато, не умирать.
— Это уже определю я.
На очевидный жест сбежалась стража.
— Считаете, врываясь сюда и угрожая столь нелепыми способами, вы получите справедливость?.. Возможно. В закреплённой петле.
Шествие в замок давно стало хорошей традицией, уходившей в глубокую древность. Но с того дня никто не отважился повторить безрассудный подвиг опять. У эшафота качался смельчак, красноречивый символ прегрешения и бессилия перед собственной скорбью. Впрочем, за ним и заслуга: почётное право напоминать, что возраст ещё не преграда для безнаказанности и изощрённой жестокости. И взгляд мертвеца указывал в сторону улиц, оттуда виднелись и шахты. Залежи золота находились под толщей грязи и глины. Пожалуй, не все поступки старого короля не заслужили бы порицания, будь о них больше известно в народе. Дело в том, что раньше, в первые годы войны, гробокопатели сбрасывали обворованные трупы в общие ямы, не обременяясь заботами, вроде аккуратной проверки надгробий.
Ласточка осмотрела пустое и холодное кладбище. Огромные захоронения, наполненные, ещё и благодаря губительной эпидемии, отпугивали иностранных купцов и послов. Мало кто знал, что симптомы проявлялись за считанные часы. Пятна и чёрные волдыри — метка чумы, её торжественный символ. С эгидой тлетворных скоплений чернорабочие разрывали туннели, с каждым футом высвобождая большее зло. Из бездонных глубин сочился яд, отравляя поверхность. Иные плиты и прилежащие камни уже походили на зеркала, отражающие безысходность и тягу к забвению. Казалось, что мёртвые вот-вот попробуют заявить о себе.
Лопаты и кирки играли тяжёлую мелодию, насыщая апатией и без того заунывное место. Под стук и звон верных орудий, подпевали владельцы, хотя и не в такт. Лампа сверкала тем реже, чем глубже они зарывались. Однако, дыхание подземного царства пробирало и хвалёных тружеников. Кровь приливала не сразу, и подводили простые рефлексы, когда требовалось ставить опоры.
— Говорил тебе, Ланс. Это гиблое дело. — Прохрипел бригадир.
— Ради бога, не философствуй.
— Зачем ты только полез…
— А как я, по-твоему, должен семью прокормить?
— Возмущается… И чего добьёшься, если тебя балка прибьёт?
— Обрету покой. Наконец-то.
Эпидемия прокралась и к ним. Питаясь возрастающей слабостью, исступление доходило до кратного упоения отчаяньем и безнадёжной тревогой. А на поверхности постепенно стихали очаги болезни. До тех пор, пока бригадир не прошёлся по кишащим улицам королевства. С виду он был как все рабочие: с намозоленными руками и закопчённым лицом, одетым в ветхую рубаху, подкреплённую парой поясов и бинтов. Постепенно снизились поступления пищи, зерновые окраины совсем опустели. А ослабленные болью, воплощённые мученики уже не казались чем-то необычным. Честь обладания синонимом Чёрной смерти теперь перешла к её самопровозглашённому слуге и жрецу. И новые гонения обернулись настоящим кошмаром; став стократ хуже предыдущих, шли дольше.