В измученном сердце поселился не страх… Он наплевал на людей, на своих поданных. Половину больных он отправил к разработке нижних уровней, в шахту, другую — присоединиться к войне с графствами, отказавшимися от союза. Тысячи фаталистов, закованных в кольчугу и редкие ламинарные доспехи. Они ступали по отравленной, обожжённой земле — их поступь сотрясала врагов. Ходячие трупы сжигали деревни. И, если полки успевали истлеть по пришествию, смертельное облако поглощало глупцов, пытавшихся бросить вызов судьбе. Многие пастбища, одиночные прилавки и блестящие рынки почти обезлюдели. Никто и не думал о свободных местах для карантина, а разносчиков убивали, словно приспешников дьявола, явившихся в мир, чтобы вернуть человечество к зияющей бездне.
Алые графы — семеро падших. Теперь они собрались, чтобы направить войско к укреплённым стенам, решая покончить силой с тираном. Прекрасная цель, убить того, кто познал утешение в чужой беде! Что ж, стоит ли называть то вакханалией и самосудом? Или — благородным самопожертвованием, новым крестовым походом?
Лик первого воина, межевого рыцаря, шедшего наперевес с двуручным мечом в дырявых пластинах, — ни амбиций, ни боли. Желанье спастись угасло, но осталось устремление к возвышенно-пристрастной справедливости. Только всепоглощающая ненависть терзала его изнутри. Он ждал подходящего момента, хотел насладиться, как сожаление овладеет духом короля и заставит молить о прощении. Но этого не случилось.
Вопреки убеждённости, что владыкой движет безумие, большинство уже догадалось: на самом деле, его ум пытала не страшная хворь, а неприязнь ко всему человечеству. И в опустошённых зрачках, словно в зеркалах, с огромным слоем из пыли и грязи, читался лишь довершённый крах, потеря всего, схожего с наличием жалости и сострадания. Неистребимый душевный разлад. — Задаром сулят нам Геката и Время. Нет причины, ни малейшего повода усомниться в том, что должно свершиться! Вряд ли попытка образумить «проповедника смерти» могла увенчаться успехом, будь она вложена хотя и в чувственные и чистые уста матери или отца.
Несколько раз краем глаза освободитель ловил какое-то нервное покалывание у виска. Час отмщения близок! Но многие пришли сюда и за истиной… И наслаждение им принесёт расправа, не помноженная смакованием едва ощутимых страданий.
— Вы слишком бледны, ваше величество, неужели при дворе не нашлось опытного лекаря, чтобы поставить вас на ноги... — Отшучивался рыцарь.
— Знакомый говор.
— Действительно…
— Оставьте нападки. Вы явно из благородной семьи.
— Конечно, узнали! Я ведь вырос в этом замке. С рождения меня обучали искусству войны, чтобы я защищал честь короны.
— Так я единственный наследник.
— Если бы люди раньше увидели, поняли суть. — Быстрым движением он снял забрало и опустил меч. — Внутреннее уродство противнее внешнего.
Король промолчал.
— Поселения на севере уцелели после чумы. Скоро все убедятся. — Продолжал рыцарь. — Искра загубленных жизней мерцает, за любое преступление, лёгкое или тяжкое, следует своё наказание.
— Не лучше ли договориться?
— Нет, нет. Это должен спрашивать я…
Король отвёл взгляд, и рыцарь усмехнулся в ответ, как бы передавая: «Я — избавление».
— Ваша воля — смотреть, как рушатся стены и полыхают дома, или обрести долгожданный покой? Выбор за вами.
— Делайте, что считаете нужным. Возомнили себя избавителем — доводите до конца.
«Мы рождены в могилах, чтоб созерцать красное небо». — Небрежно пронеслась утраченная вечность, как фраза, уже слышанная однажды. Фатализм поглотил рыцаря…
Несказанные ужасы пришли с наступлением ночи. Белые улицы, большие костры. Завоеватели двигались с лесистых холмов, так, что их до последнего не было видно. Но вольный отряд уже выжег дотла и деревню, и высокие башни. Командующий наступлением сам захоронил остаток сокровищ в древних шахтах, заполненных мертвецами с просвечивающимися от гноя язвами. Он догадался, что пребудет там вечно.
Освобождённый бездной.
А, вдали от дыма и пепла, ветер собирал тучи над лесом, и ласточка, обернувшись в огненный дождь, провозгласила забвение единственным средством против вездесущей болезни. Вскоре эпидемия кончилась, загубив не только славу и признание рыцарства, но и блеск высшего общества. В нём исчез идеал благородных сословий, и, спустя чуть более сотни лет, настал томительный… Временный мир.
Я был здесь всё это время. Я — безымянный рассказчик, я — испытание и случай. Хотя мирские законы и не ведомы мне, я не стремлюсь их понять и предсказать чью-то судьбу. Но ты, милая ласточка, ты знаешь, это всего лишь прелюдия к новой оде отчаянья.