Приближаясь к восточному краю предупредительного ограждения, я услышал голоса и сел, облокотившись о крупную скалу и стараясь подслушать, о чем говорят. Я различил монотонный голос Миштиго, и мне очень захотелось узнать, с кем он говорит. Но это не удалось.
Собеседники были довольно далеко от меня, а акустика в пустыне не всегда наилучшая. И все же я сидел, напряженно прислушиваясь, и как уже не раз бывало, это произошло.
Я сижу на одеяле рядом с Эллен. Моя рука обнимает ее плечи. Моя синяя рука…
Картина немного затуманилась, как только я внутренне отпрянул от отождествления себя с веганцем. Но я преодолел неприятное ощущение и вновь прислонился к скале.
Мне было одиноко. Эллен оказалась все-таки помягче, чем скала, и, кроме того, меня распирало любопытство. Поэтому я превозмог свое отвращение и снова очутился там…
— …нельзя увидеть отсюда, — говорили, — но если вы хотите знать, то могу сказать, что наша звезда, вы называете ее Вегой, является звездой первой величины на вашем бедном небосводе и находится в созвездии, которое вы, люди, называете Лирой.
— А каков из себя Таллер? — спросила Эллен.
Наступила длительная пауза.
— Самое важное, как это часто бывает, передать труднее всего. Проблемой при общении является то, что у собеседника нет понятий, эквивалентных тем, о которых приходится говорить. Таллер совсем не похож на планету. Там нет пустынь. Вся планета имеет упорядоченный ландшафт. Но… Позвольте взять из ваших волос цветок. Взгляните на него. Что вы видите?
— Прелестный белый цветок. Вот почему я его выбрала и приколола к своим волосам.
— Но это вовсе не так. Это не цветок. Во всяком случае, для меня. Ваши глаза восприимчивы к свету с длиной волны от четырех тысяч до семи тысяч двухсот ангстрем. Глаза же веганца восприимчивы к ультрафиолетовым лучам почти до трех тысяч ангстрем — с одной стороны. С другой стороны, мы не различаем цвета, которые вы называете «красным», а в этом «белом» цветке я различаю два цвета, которых нет в вашем диапазоне зрения. Мое тело покрыто узором, который вы не видите, но он очень похож на узор на коже других представителей моей семьи, и поэтому другой веганец, знакомый с родом Миштиго, при первой же нашей встрече может назвать мою фамилию и местность, откуда я родом. Некоторые наши картинки вам, землянам, кажутся кричащими или даже одноцветными, обычно синими, так как земной глаз не различает тех оттенков, которые различаем мы. Почти вся наша музыка кажется вам заполненной довольно длительными промежутками тишины. На самом же деле эти пробелы — мелодии, не различимые вашими ушами. У нас чистые города, логически распланированные. Они улавливают дневной свет и долго удерживают его ночью. Есть явления, которые очень много значат для нас, но я не знаю, как все это описать… человеку.
— Однако люди… Я имею в виду людей Земли, живущих на ваших планетах…
— Но на самом-то деле они не видят, не слышат или не чувствуют так же, как мы! Существует пропасть, которую мы можем ощутить, но которую не можем переступить. Вот почему я не в состоянии рассказать вам, какой на самом деле Таллер. Для вас это совершенно другой мир, чем для меня.
— И все же мне хотелось бы увидеть его. Очень сильно. Я думаю, что мне даже понравилось бы там жить.
— Я не уверен в том, что вы были бы там счастливы.
— Но почему?
— Потому что эмигранты на Веге есть эмигранты не с Веги. Вы здесь не являетесь представителем низшей квоты или расы. Я знаю, что вы пользуетесь этим термином, но именно он наиболее подходящий. Персонал вашего Управления и его семья являются наивысшей кастой на этой планете. Затем идут состоятельные люди, входящие в штат Управления, затем те, кто работает на этих состоятельных людей. Еще ниже те, кто зарабатывает себе на жизнь, обрабатывая землю. Затем, у самого подножия, те неудачники, которые обитают в Старых местах. Здесь, на этой планете, вы на вершине пирамиды. На Таллере же вы будете на самом дне общества.
— Почему же?
— Да потому, что вы цветок видите именно белым…
И он вернул ей цветок.
Наступило долгое молчание, прерываемое шелестом прохладного ветерка.
— И все-таки я счастлива, что вы сюда приехали, — сказала она.
— Да, здесь очень интересно.
— Рада, что вам здесь нравится.
— Человек, которого зовут Конрад, на самом деле был вашим любовником?
Я был совершенно ошарашен таким неожиданным вопросом.
— Я понимаю, почему, — сказал он, и мне стало не по себе, будто я попал в положение человека, подглядывающего физическую близость мужчины и женщины (или еще хуже — наблюдая за тем, кто подглядывал).