Вдруг мальчик с лопатой остановился. Впереди что-то зашуршало опавшей листвой, зацокало, заскрипело ветками. Мне показалось, будто что-то тронуло меня за плечо. Я дернулся и прижался к Саше.
— Что-то ходит тут кругами днем и ночью! — закричали дети хором, сделав страшные и неестественные лица, — Покажись! Выходи!
Я же, казалось, был готов прямо сейчас выйти из своего тела и отправиться вслед за тем, кого дети пытались подозвать. Или прогнать, потому что колючий холодный воздух постепенно отступал, но легче от того не становилось.
Девочка в то время стояла, не шелохнувшись, словно это не она держала привязанного крокодила, а он её. Она будто бы хотела убежать, но страх сковывал. Впрочем, как и нас.
— Копай, — скомандовал мальчик с лопатой, вручая её Бебе. Сил у девочки почти не было: костлявые ручки, сжимающие черенок, задрожали, стоило в них оказаться чему-то тяжелее верёвки, а из выпученных глаз потекли слёзы. Она спустилась в неглубокую яму со скользкой землёй, пачкая ноги.
— Копай! — прикрикнул на неё кто-то из толпы.
С железной дороги что-то будто бы запело низким женским голосом и тут же замолчало.
Девочка всем весом налегала на лопату, с отчаянным стоном выкидывала тяжёлую мокрую землю на поверхность.
Четверть часа. Полчаса. Час.
— Хорошо копай. Себе копаешь, — уточнил кто-то из ребят в тот момент, когда Беба перестала плакать, словно забывшись, и бросил в яму крокодила. Тот слишком грузно для плюшевой игрушки плюхнулся на дно ямы.
Что это за чертовщина такая?! Во что они играют?! Лучше уж милиция. Лучше уж… Да все, что угодно, лучше, чем это! Я не знал, какого черта мы там стояли и чего-то ждали как завороженные: что-то будто не давало двигаться, будто заставляло нас смотреть на это, учиться и запоминать.
Вскоре яма стала в два раза глубже, плач девочки — отчаяннее.
— Что вы сюда всё ходите… — прошептала Беба. У меня по спине мурашки побежали. Где-то это мы уже слышали, — уходите! — она вскрикнула, неестественно повернув голову в нашу с Сашей сторону, — Мы тут все болеем!
Девочка рухнула на колени и, движимая какой-то нечеловеческой силой, вгрызлась в брюхо крокодила и разорвала ему плюшевую шкуру. Вместо ваты там была грязь, тяжёлая серо-коричневая грязь, напитанная водой.
Дети жутко засмеялись. Я вздрогнул.
— Нет никого, — начал на распев тощий мальчик, — только призрачный вой,
Тень бежит по степи, а с неба валит пыль.
Ты не бойся меня,
Здесь сырая земля
Стала пищей моей, а крови я не пью.
— Покидая свой дом,
Будь готов потерять — Саня не знал слов, но, словно под гипнозом, тоже замычал странный мотив. Я в недоумении и страхе крутил головой, прижимаясь ближе к товарищу, — всё, что было тобою — глупый человек!
Гравий бьёт по локтям,
Эхо шепчет во след —
Потеряйся, слепец, там где вскормлен был.
С плачем своим
Всё, что вспомнить успел —
Как из крови слеза капает со шкур.
— Бью по лицу, — закричала Беба, —
Раздираю прочь плоть.
Страшный звон навевает на меня тоску.
Червь, просто червь,
Уходи от людей,
Здесь тебе впредь не жить, грязный сын Земли.
Нашему взору предстало зрелище настолько отвратительное, что меня едва не вывернуло на месте. Беба, заливаясь страшным плачем, переходящим в животный рёв, взяла в крохотные ладони пригорошню грязи и положила в рот. Заскрипел на зубах песок, потекла по подбородку коричневая жижа. Ещё. Ещё. Казалось, Беба сейчас просто лопнет, но она все ела, и ела, словно червь, а дети с жестоким пустыми полуулыбками смотрели, не шелохнувшись.
Когда туша опустела, дрожа всем телом, хрипя, кашляя, непроизвольно выплевывая грязную воду и комки земли, несчастная завернулась в шкуру крокодила и замерла, замолчала.
Короткостриженная девочка с чёрными глазами, все это время державшая кипу жёлтых бумаг, спрыгнула в яму и, скомкав половину, затолкала в рот Бебе.
— Не-сдохни, — выплюнула она, с невиданной злостью посмотрев на лежащую в могиле девочку.
Мальчишки помогли ей подняться и тут же принялись забрасывать Бебу землёй. Я едва удерживался от того, чтобы подорваться и броситься вытаскивать несчастную. Так нельзя! Так не по-человечески! На глаза навернулись слезы, руки дрожали. Спокойствие Сани внушало неведомый страх, будто бы я остался один в этом полусне полу-ужасе.