— Привет, рыжик! — весело воскликнула девочка, — ты чей? Тёти Зины? Мы видели тебя и твоего друга, когда Вы речку трогали!
— Было дело, — улыбнулся Саня, присаживаясь на низенькую скамейку. Я же остался стоять, где стоял. Часто я вовсе чувствовал себя просто тенью своего друга, но ничего плохого в этом не видел. Что плохого в том, чтобы быть частью такого хорошего человека? — так что это за песня? Можете повторить?
— Чёрный омут средь дорог —
Это признак верный!
Я со все-е-ех, — девочка закружилась вокруг себя, раскинув руки, — помчался ног…
— Как же это «помчался»? — возмутился маленький полный мальчик, — помчалась! Ты девочка!
— И что, что девочка? Так в песне поётся! Иначе не в рифму будет!
— Ты и так в такт не попадаешь, — вмешалась их подруга, показав язык.
— Неправда!
Саня вскочил со своего места и встал между спорящими.
— Тихо, тихо. Вы собрались спорить или мне про свои песни рассказывать? А то уеду — и не сможете больше.
— Никуда ты отсюда не уедешь! — усмехнулась девочка, — Симон не уехал — и ты не сможешь. Он эту песню и сочинил, во.
— Кто такой Симон? — спросил Саня.
— А не знаю. Вот сам у него и спроси! — девочка странно засмеялась, и пробежав круг вокруг скамейки, дернула Саню за рукав, — меня Варя зовут. Это так, если что вдруг.
Кажется мы теперь шли не за хлебом, а к какому-то Симону.
***
Я тщательно пытался не вляпаться в кучи навоза, оставленные по всему полю, судя по всему, лошадьми. Я часто представлял себя скачущим на огромном белом коне по бескрайнему морскому берегу, и многое бы отдал за то, чтобы мечта моя исполнилась, вот только лошадей нигде в округе не было, да и вряд ли я не испугался бы говорить с их хозяевами. Я же даже вообще не знал, что говорить! Вот Саня, он мудрый, наверняка знал, только как-то неловко было его просить.
— Ну и… И где мы?
— Мы — здесь, — гордо ответил Саня, то и дело поглядывая в листок, который дала ему Варя. На нём было накалякано угольком подобие карты — крестиком отмечено место, где живёт этот знахарь, слева — дома, справа — старая водокачка.
Отвлекаясь от разглядывания почвы под ногами, я вдруг обернулся. За мной стояло соломенное чучело где-то метр в высоту с красной стекляшкой вместо единственного глаза.
— Это что? — я дернул Саню за рукав и указал на странный предмет.
— Не знаю, наверное художества местных. Когда я был маленький, здесь что-то сеяли, и с тех времён так и остались эти пугала.
— Почему я не видел его минуту назад? Он появился прямо за моей спиной!
— Больно много ты увидишь, глядя под ноги. Пошли!
Спустя пару минут Саня что-то увидел вдалеке и дернул меня за куртку. Человек сидел возле костра и покачивался из стороны в сторону как былинка на ветру.
— Доброго вам, — Саня поднял руку в приветствии, когда мы подошли ближе. На вид это был обычный мужчина лет пятидесяти, замученный проспиртованный работяга с длинными сальными патлами. Таких было много у нас в городе, и все на одно лицо.
— Доброго, ребятки, — неожиданно приветливо отозвался он, — что-то я не помню вас. Вы с чем и откуда?
— Мы не местные, — неловко улыбнулся Саня, — на каникулы приехали, — нужно было срочно придумать оправдание, насколько нечего делать было на каникулах, чтобы целенаправленно идти в гости к жителю огромного страшного пустыря, — вот это… Фольклор собираем. Я — Саша, это — Август, а вы, наверное…
— Симон я, — хмыкнул мужчина, — живу здесь. Стишки кропаю, а дети их учат и в школе рассказывают.
Вдруг, не успел Саня уточнить, что за стихи, Симон взял пригорошню земли и положил себе в рот. Меня чуть не стошнило.
— А… А как вы здесь оказались? — выпалил Саня, присаживаясь рядом со знахарем.
— Убежать хотел из колонии. Домой, к дочке. Ой и виноват я перед ней! — хмыкнул Симон, — Городишко такой, знаете, Лабытнанги? На этот похож — жуть как. Забрался я в товарный поезд, надеялся в столицу приехать, а там домой, а он возьми и остановись, каналья! Как вышел — так и упал. Платформа — один в один, и небо такое же, неживое… Рыдал, как ребёнок, ногами бил, жрал эту чёртову землю, безумец! А потом очнулся и не помню. Как пусто… Как новый человек. И каждая гнилая травинка здесь родная, и всякий ветерок добрую весть несёт. Очнулся — башка пробита, — Симон повернулся к нам спиной и приподнял прядь засаленных волос. На затылке зияла рана, закреплённая металлическими скобами, — а потом посидел здесь немного, и понял, что ничерта мне уже в жизни не надо. Никуда не надо. Ни к кому. Что я — просто проклятый червь.
— Мы видели… Видели, как это, — неуверенно произнёс я, вспоминая Бебу. Уж больно были похожи они с Симоном: те же обречённые глаза, та же не пойми откуда взявшаяся страшная скоба на затылке. Всё больше и больше казалось, что всё происходящее — один большой запутанный сон.