Мы переглянулись, взяли блюдца, и, сев на землю, принялись ковырять почву. Одна ложка, вторая… За маму, за папу, за сестру… Из всех стихий я больше всего не любил землю. Она какая-то скучная, примитивная, мёртвая. На ней росли сорняки, её топтали ногами, в ней хоронили покойников.
Вот так вот, вчера ты — герой своего города, а сегодня — ковыряешься в мертвечине.
Глава 19
Вот и школа. Массивное деревянное здание, криво выкрашенное в бирюзовый цвет, стояло особняком от всей Гранитной посреди степи. От последней каменной дорожки было почти полчаса пешком, но мы с Саней, с самого утра улизнув из дома через окно, управились минут за пятнадцать. Тётя Зина ворчала, что мы сбрендили, и обзывалась нехорошими словами, но долг звал: надо — значит надо! У неё на чердаке мы ещё раньше нашли два кожаных старых портфеля, годов, наверное, пятидесятых. Один был с цветочком, другой — с ёжиком. Мы с Саней очень долго спорили, какой чей, и в честной партии в шахматы рыжий выиграл право не ходить с девчачьим чемоданом.
Мы забежали в класс со звонком. Подгоняла нас не только жажда знаний, но и страшная темнота, кусающая за пятки: в поле не было ни единого фонаря, а занятия начинались половина шестого утра, пока ещё не рассвело. Зато отпускали рано: уже к полудню мы могли вернуться домой. Правда, где именно был мой дом, я так и не выяснил.
Наш класс был просторным, но уютным. Бревенчатые стены были выкрашены грязно-рыжей краской, грубо сколоченные деревянные парты — бирюзовой, как само здание школы, стояли в три ряда по пять штук, на стенах висели портреты каких-то незнакомых мне людей. В одном из них Саня признал Майю Маршал и уважительно кивнул нарисованной женщине.
Мы с рыжим сидели на четвёртой парте. Конечно, я хотел бы сесть ближе, но Татьяна Васильевна не разрешила Саше сесть вперед, потому что он высокий, а бросить его одного в новой школе я не мог. Вдруг ещё начнёт дружить с кем-то больше, чем со мной?
— Здравствуйте, класс. Садитесь, — учительница кивнула и достала из сумки классный журнал, — Открываем тетради, записываем тему урока, — со вздохом произнесла Татьяна Васильевна. Совершенно отключив голову, я вместе со всеми увлеченно выводил дрожащей рукой буквы, смысл которых вообще не улавливал, на сердце был какой-то особенный трепет, а в ушах будто раздавалось эхо чьего-то пения. Но недолго музыка играла.
— К доске пойдёт… Пятнадцатый, — произнесла Татьяна Васильевна и что-то записала у себя в журнале. Я удивился, почему назвали не фамилию ученика, а какой-то номер, но особого значения этому не придал. Ровно до того момента, как меня осторожно ткнул в плечо Саня. Я обернулся. Весь класс смотрел на меня и чего-то ждал.
Мне казалось, что я сейчас задохнусь от страха. Мне всегда было в меру плевать на отметки и репутацию в школе, а сейчас я готов был умереть на месте, лишь бы не выяснилось, что пятнадцатый это я и придётся идти к доске.
— Ну же? Чего ждём? — интонация Татьяны Васильевны сменилась с приятной и дружелюбной на ту, с какой обычно людей готовились позорить. Я вскочил со своего места, опережая этот ужас, и почти подбежал к доске.
«Па-де-жи» — прочитал я белые осыпающиеся буквы. Какое-то очень знакомое слово, вспомнить только бы, что оно значит.
Я взял мелок и готов был уже, кажется, вообще к любым вопросам, как вдруг учительница смерила меня недовольным взглядом и нахмурилась. Она молчала где-то минуту, точно испытывая меня, а я уже едва стоял на ногах от ужаса и непонимания, пока биение сердца ощущалось где-то в горле.
— И во то это мы одеты? — язвительно спросила учительница.
— В-в-в… В штаны и в свитер… — промямлил я и тут же панически себя оглядел. Что-то было не так, но я упорно не понимал, что.
— Все мальчики как мальчики, нарядные, в костюмах, а ты? Где твоя форма?
По классу начинало раздаваться ехидное хихиканье. Я пытался взглядом уцепиться за Саню, но тот даже глаза не поднимал, уставившись в пустую пожелтевшую тетрадь.
— Я… — голова безумно кружилась, ладони потели. Мелок в руке казался неподъемной ношей, — у меня её нет.
— А что тебе мешало пойти в сельсовет, попросить ткани и принести на урок труда?
— Я не знал, простите пожалуйста, — одними губами шептал я, уже опасно близкий к тому, чтобы потерять сознание.