Остальные уже поднялись выше. Но у дверей в лабораторию Лаклана нас поджидает отряд солдат. Анна с Леобеном жестами обсуждают план нападения, но на их лицах не видно уверенности. Как только мы вывернем из-за угла на последний пролет, то останемся практически беззащитными.
– Черт побери, – откидывая голову назад, бормочет Анна. – Это будет больно.
Глаза Леобена расширяются, а Зиана в шоке смотрит вслед Анне, которая взбегает по последнему пролету лестницы. Солдаты тут же ощетиниваются оружием. Но ей не удастся убить их всех и не поймать пулю.
Но Анне они не страшны. Она выживет практически после любого ранения. Умрет, но затем воскреснет вновь. Так что у солдат нет единого шанса устоять против того, кто способен принять даже сотню пуль, лишь бы убить их.
И мы бы все были способны на подобное, если бы я не удалила «Панацею».
Анна преодолевает последние ступени, и я невольно сжимаюсь, ожидая, когда воздух пронзит множество выстрелов. Но ничего не происходит. Анна резко останавливается. Я решаюсь выглянуть из-за угла и вижу, как солдаты, опустив винтовки, отступают к стене. Дверь лаборатории распахивается, и в коридоре появляется женщина, которая негромко отдает какой-то приказ. Это Агнес.
– Солдаты не будут стрелять, Цзюнь Бэй, – кричит она. – Мы с Катариной пришли к соглашению, и я пообещала, что не стану пытаться завладеть «Панацеей». Можешь показаться… тебе ничего не угрожает. Мы с Лакланом объединим силы и поможем вам закончить вакцину, чтобы завершить ее.
Сдвинув брови, я смотрю на Леобена, пока снаружи не стихают выстрелы, а затем преодолеваю несколько ступеней. Агнес шагает к нам по коридору. Следом за ней, не сводя с нас глаз, идут солдаты. На ее лице отражается опустошенность и обреченность, но нет и единого намека на то, что это ловушка. Она выглядит как женщина, идущая на собственную казнь.
Мне не хочется верить ей, но она права – если они с Лакланом помогут нам, то работа над вакциной пройдет быстрее. Кажется, у меня осталось не так много сил, чтобы сделать это самостоятельно, хоть это и означает, что мне придется довериться тому, кто еще несколько часов назад заразил меня гидрой.
Но если у кого и был шанс переубедить Агнес, то только у Катарины. Не знаю, что она такого сказала, но, видимо, ей удалось переманить Агнес на нашу сторону.
Я вытягиваю руку и опускаю дуло винтовки Коула к полу.
– Мы тоже не станем стрелять, – говорю я. – У нас нет времени сражаться.
– Что? – восклицает Анна. – Ты ей веришь?
– Да.
Агнес встречается со мной взглядом, и я вижу в ее глазах ту же непреклонность, что и в момент, когда она оставила меня наедине со «Скорпионом». Вижу полчище одичалых голубей, взрывающихся в небе над Энтропией, и камеру пыток, которую создали по ее приказу в этой лаборатории. Она монстр. Мои руки сжимаются в кулаки от осознания, сколько боли она причинила людям. И больше всего мне хочется пересечь коридор и вонзить ей в шею нож. Хочется заставить ее страдать за все, что она сотворила. За все горести, что она причинила.
Но у нас с ней столько общего. Мы обе причиняли боль и предавали людей, пытаясь подарить человечеству новый, лучший и безопасный мир. Начав работать над «Панацеей», я отвернулась от всех, кто доверял мне. Мы с Лакланом оправдывали свои поступки тем, что совершали их, чтобы обрести светлое будущее. И этим же руководствовалась Агнес.
Но теперь я вижу, что ошибалась. И что-то подсказывает мне, что Агнес тоже осознала это.
– Она же не думает, что мы дадим ей выпустить вакцину? – спрашивает Анна. – Я не собираюсь делать из нее героя.
– Нет, я не стану этого делать, – говорит Агнес. – Этим займутся Дакс и Новак.
Глаза Руза сужаются.
– И даже не станешь претендовать на лавры создателя?
Агнес качает головой:
– Мы с Катариной решили, что так будет лучше. Сейчас необходимо объединить людей. И только Дакс с Новак смогут достучаться до генхакеров и мирных жителей бункеров. Так что вакцину должны представить они. И у нее будет открытый код. Больше никаких игр и лжи. Только так мы сможем остановить войну.
Руз пристально смотрит на меня:
– Ты откажешься от «Панацеи»? Но она же работала. Я видел, как ты вылечила одичалых.
– Оставлять ее слишком опасно, – объясняю я. – «Панацея» – страшное оружие. Просто я не понимала этого раньше. Я уже удалила код и должна была сделать это еще несколько недель назад. Мне следовало направить все свои силы на восстановление этого мира, а не пытаться создать новый.