Этюды Веков
Рыцарские романы
a Неушедший закат (спонсор - "Russians" Sting) (фантазия зарождения индустриальной эры) Он – в нашем окне, чрезвычайно красив уходящими красками дня. Но, порою, в заботах и мечтах мы не оборачиваемся на него, а стоит взглянуть – и понять, что небо, теперь отливающее розовыми и фиолетовыми прекрасными тенями, когда-то было черным… Не от древности и усталости, а от дыма фабрик, чем-то очень быстро пленивших королевские дворы и, с их милости, процветавшие по всем странам. Они смаковали удобство от карет, над которыми уже не потели месяцами группа кузнецов, от платьев, от которых не слепли глаза у коллектива портных. И краски искусства оттеняли теперь каким-то… химическим цветом; и мысль человека как-то странно и… торжественно облекалась в четкую печатную стать, для воздвижения которой требовались, не месяцы упорного труда рассуждений, а… считанные минуты, и порою – секунды! А кто, как ни короли, знали в них толк. Драгоценных секунд, по их мнению, было достаточно, чтобы успеть напустить туман на важных заморских гостей, укрыться хитростью и ослепительным блеском жемчугов от недовольства крестьян и простых жителей; провести насыщенно день и ночь, присвоить себе модную собаку, платье,.. невесту. - Но мы не можем взять в невестки простолюдинку! – сокрушались король и королева, глядя как их упитанный, капризно надувший губы, сын снова отвернулся и упрямо глядел в окно. – Это же опозорит нас перед другими королевствами!... - Я не хочу ничего и слушать! – раздраженно крикнуло на отца и мать Их раздраженное Высочество. – Либо в ближайший срок она поселится во дворце и вскоре выйдет за меня замуж, либо… Я снова убегу к помешанным разбойникам!... Решайте сами, да побыстрее! С этими словами принц нервно вскочил и, ни слова не говоря, направился к себе в покои; а король с королевою вздрогнули – только недавно они сходили с ума от горя и разыскивали безуспешно сына месяцами, после – в ногах валялись у шайки бандитов, славившихся неуравновешенно-опасным нравом, чтобы вернуть своего ребёнка. Они готовы были снова отсылать своих лучших стражников и гонцов, лучшие сокровища в качестве подарка новой семье, терпеть все унижения со стороны других королевств ради выполнения желания сына и его безопасности; и вот снова… Стучат копыта усталых до безразличия лошадей, несущих массивную карету с… маленькими железными человечками, смешными железными нитками и стеклянными огромными каплями. Все это ужасно пугало Жанну: она ощущала, что железные человечки дело рук машины и какого-то нехорошего, черного желания общества освободиться от привычного. Совсем обычным делом было и то, что по-прежнему разгуливали, едва ли не перещеголивая солнце, придворные дамы, играя напыщенно веерами, и не мигающе красуясь перед… крепкими, немного лоснящимися от душной модной одежды, аристократами, чинно хвастающими новыми оружиями и ленивыми конями. А за их громким гарцеванием было едва, но щемяще видно, как скулят побитые собаки и тихонько ежащиеся от холода коты с липкой шерстью, бегают едва заметно тощие и беспрестанно вздрагивающие от голода и болезней крысы, голуби, вороны. Они-то знают, что такое свалка успевших забыться завтра напитков, булочек и статуэток! Кому, как не им, известно тихо, что когда-то неуклюжие слепые черви поселятся на потускневших жемчугах, а комки грязи после дождя в один день покроют блестящие монеты. И эти деньги, потресканные и ржавые, испачканные и тусклые, мелкие, вышедшие из моды, старательно отыскивали в хламе и пыли улиц нищие.
Как все же больно было Жанне наблюдать их дрожащие движения рук, изъеденных комарами и ранами, синяками и язвами, их помутневшие, от едва заметного солнца лучин, глаза, с ужасом осознающие приближающиеся…безразличие к ним, даже к слезам, незаметно капающим после очередного гордого отказа в милости кривляющихся вельмож и удрученного вида рабочих фабрик! Само слово «работа» теперь звучало для Жанны ужасающе: это было не по-доброму – стык королей, нищих и рабочих, это означало перемену, может даже – темное небо, все неумолимо затягивающееся тучами… Вот и первые капли – вдали настырно зазвучал хохот аристократии, неподалеку пугающе доносилось эхо колоколов фабрик, а совсем рядом – чья-то теплая и щемящая дрожь. Жанна тотчас поспешила на ее скромный зов, столь светлый среди пустых толпою улиц застывшего города, жадного до нового. Она увидела хромого старика с белоснежной сединой и глубокими порезами по лицу. Он, не имея почти одежды, робко жался к какой-то, в голос подвывающей от душащего безразличия вокруг, дворняге. Она радушно завиляла хвостиком, почуяв живую душу – Жанна быстренько и незаметно побежала в дом, чтобы не разбудить старика, после - выбежала с теплым полотенцем и большим куском пирога, который немедленно был разделен на две части. Одна была ласково кинута дворняге, вторая украдкой уже покоилась в руках укутанного старика, когда Жанна хотела пойти к себе в дом, от накатывающей сырости погоды и обещания вышить сорочку для кузины, которой короли парализовали бесконечным непосильным трудом руки. Они, старческие, сухие и тонкие, внезапно поняли – есть еще кто-то, кому не безразлична чужая жизнь. И он – такой юный, заботливый, такой чудной и… милый, теперь снова запирает неряшливую дверь. От драмы всего этого сам собою вырывается скромный крик: - Не оставляй меня! Жанна обернулась и опустилась на колени рядом со стариком, спросив виновато и ласково одновременно: - Что дедушка, тебе плохо одному? Уход краткого дождя снова усилил черные и незаметные пятнышки грусти и старика, и Жанны: что она может дать такому простому, по-своему волшебному и бесценному дедушке? Деньги, еду, ночлег?