Дым... Помпеи... (про Древний Рим)
...Темными кольцами вьется, точно воспоминания, наносятся его штрихами, тонкими, непрерывными путями историй, мыслей и чувств, теперь лишь пепел... Еще миг назад никто не подозревал от величественной горы Везувий - секунды всепожирающей лавы, всесметающей, огненной реки, что навек унесла все, что было у Марка... ...Он был сыном храброго гладиатора, сила и красота которого тешили самолюбие императора, любившего кровь и бессмысленные забавы, холодное сердце отца Марка сделали его и правителя близкими друзьями. Так он был самым влиятельным и богатым из патрициев - особняк, близкий ко дворцу императора, фонтаны и терма, личный мини-коллизей, толпы рабов и рабынь, блистательные ложа и яства, золото и драгоценные камни, пурпур костюмов, достойных личных телохранителей правителя... Но смерть отняла все, не помогли ни связи, ни сокровища, и одно наставление лишь дал он перед лицом ее безжалостного копья -"Цени любовь", но Марк тогда лишь улыбнулся... Стал он жить во дворце отца, угощаться сладкими заморскими блюдами, изысканный винами, нежиться в терме и услаждаться пирами, танцами, играми гладиаторов, не уставал он купаться в лести толпы знати, называвших себя его друзьями, любоваться красивыми девушками, каждая из которых хотела быть хозяйкой его роскошных владений и разделять его счастье, однако... Сильный и красивый, юноша не желал любить ничего, кроме водопадов золота, дождя алмазов, рубинов, сапфиров, изумрудов, янтаря, жемчуга, горы серебра и роскошных ваз, статуй, оружия, шкур экзотических зверей, ложа, яства и зрелищ, и, глядя в из богато убранного окна на гору Везувий, лишь усмехался - "Ты только гора"... ...Вулкан, хоть и казался тихим и равнодушным, не мог больше молчать и показал свой истинный нрав - оглянуться не успели, как покрыло небо тучами, пение птиц сменилось криками ужаса и отчаяния - рушились храмы, дома, библиотеки, деревья, вспыхивали пожары и... Молнией тек огонь лавы, замуровывая в себе и старика, и младенца, и невинного и преступника, и плебея, и патриция... Они, хоть и клялись в вечной и верной дружбе, убежали, ни сказав ни слова юноше, хоть он не жалел на них ни угощения, ни богатства (тем временем землетрясение ломало, кромсало и резало невидимым ножом все то роскошное и, казалось, вечное, прекрасное, серая пыль камней и пепла уродовала самые яркие картины, колонны грозились неблагодарно раздавить собою того, кто ими так любовался и так их холил - своего хозяина)... Марк поспешно выбежал на улицу, и впервые покой покинул его сытую и почти было погибшую от этого душу: плакали дети, выли собаки, метались кони, звали на помощь нищие, предательски быстро проносились носилки и повозки с императорской семьей, а еще торопливей - с золотом, пурпуром ковров, алмазами... "И это тот, кто тоже любит свои богатства больше своих близких!" - горько подумал он, провожая глазами последнюю повозку, возница которой совсем не глядел вперед (в глазах его тоже были деньги и похвала императора, желание ему угодить), туда, где... Дрожала и тихонько пыталась присмотреться к происходящему молодая девушка, красивая, бедная, но... Глаза ее были чище и загадочней всякого жемчуга, она аккуратно выравнивала замерзающими руками примятый камнями и пылью стебель цветка, терпя боль от падающих на ее слабые пальцы острых глыб... Марк невольно шагнул навстречу с криком: "Стойте, она же не увидит вас! Пожалейте ее!.." (впервые в жизни в его сердце зародилась любовь и теплым тревожным звоночком затрепетала его душа, он не боялся ни пепла, ни огня, не обращал внимания на смех и ругань, суету). Он подбежал к девушке и торопливо поднял ее на руки, стараясь не помять цветка, ища глазами, куда убежать от надвигающейся лавы... Последнее, что он помнил, это... не грохот сыплющихся камней, не испепеляющий нож огня, а... ее глаза, прекраснее и чище всякого жемчуга, ее доверчивое и искренне объятие и робкий поцелуй ("Не бойся, мы вместе останемся тут"), этот миг был секунду и вечность, точно... Дым... Помпеи... ...Темными кольцами вьется, точно воспоминания, наносятся его штрихами, тонкими, непрерывными путями историй, мыслей и чувств, теперь лишь пепел...
У оня (быль ромалов, 18 век)
...Пришла пора разжечь костер - белое сияние ночью не греет, и не так будет скучно в синей темноте. Может, и он как я - беспечно сияет, пока только зарождается (пока был маленьким, мне казалось все таким праздничным - и песни табора, и ржание коней, бренчание гитары; золото проблесками радовало всех нас, а зачем?) Всякий цыган, как я, признается себе, что не сможет ответить - для чего так пленяется золотом, отчего его манит красота девушки, вольный бег коня и забавы с медведем, почему он не боится огня... Его искорки разгораются и напоминают распустившиеся листья, наперебой шепчут: "Вот ты и вырос, вот и волен идти и делать, что хочется"; как лукавит судьба в нем - нет господина ему, но без рук человека он не сможет долго гореть, нет господина и нам, но хлопочем, бродим по миру, чтобы из века в век, каждый из нас смог найти то, что называется "радость"... Но как незримая и солнечная птичка летит все она дальше, быть может, туда, где живут в тишине храма и ничего не надо, только ощущать рассвет на своих глазах; а, может, она там, где выковывают историю мечи и суровые морозы; мы же ищем другого... Оно рисуется в сумерках в переплетениях искр, ручейков огня, зовет, туманит ум ради воплощения себя, но что это и когда придет к нам - смогу ли ответить? Исправно выполняю поручения табора и вожу медведя, продаю коней, и нахожу золото, приношу... Карты, вино и яства - вот во что оно превращается, в мое будущее, где все так же забавы надо покупать и свобода звенит золотыми оковами; а не их ли мы жаждали более всего на свете, не о них ли тоскуем, пытаясь обмануть грусть песнями и танцами, не эту ли печаль скрываем под пестрыми рубашками и платьями, под украшениями и образом беззаботного народа?.. Так думал я и смотрел на огонь, безразлично тянувшимся ко мне краешком язычков (просто любопытно, это что-то новое?) Подумать только - и им, как нами, движет любопытство - тоже приходим в новые города (быть может, там будет новые мотивы?); заводим новых лошадей и подруг (с целью проверить иногда - какой оттенок ощущений появится от свежего бега или новых черных глаз?); меняем наряды и еду... "А все по-старому - наверное, думаешь ты, мой молчаливый жаркий приятель, хрустя сгорающими поленьями, - Вот сидит что-то большое, о двух руках и ногах, с головой, где карие глаза очень внимательно на меня смотрят, точно спрашивают... Ну что я могу тебе сказать?.."; и каждый раз одежда приедается, песни городов об одном и том же - о хлебе, зрелищах и любви, и порою, даже она становится чем-то знакомым, не несущим прелести новизны, как и знаешь так же, что и самый быстрый конь устанет бежать, и цокот его копыт - ритм один, хоть будь самая необычная у него шерсть; все как было, есть, и будет... В подтверждение своих незримых слов огонь щелкнул, разгораясь, чуть отклонившись от порыва ветерка, но, в сущности, он и раньше так делал, и у меня, и у соседей, и в странах, где красиво идет снег, совсем редко, мягко, и где он чаще, чем успеешь подумать: "Вновь снег"; огоньки чуть меняются в алых бликах зари, в мерцаниях ночных светлячков, приятно светятся бледнее в солнечных лучах, но они все на своем месте - в поленьях, на которых разбил костер... Так и я - ждал все увидеть особый блеск в их глазах, переливающихся золотисто-алой игрой лепестков, что могут обжечь, и в своей внимательности не слушал иногда песен друзей, что старались меня развлечь, не смотрел на, вздыхавшую по мне украдкой, девушку, не играл с медведем, очень грустившим на привязи, и золото не перебирал - что мне его суетное сияние, когда у огонечков живое, волшебное, оно согреет и выслушает, не посмеется, не позавидует, оно останется со мной навсегда, не то, что что-либо другое в мире... И вправду - как-то незаметно, тихо мелькали в мерной их песне дни и ночи, года, стороною прошли дожди, распускавшиеся живые и нежгучие листья, теплое солнце, друзья мои ушли с другим табором, девушка в надежде на радость убежала в город, медведь от тоски по лесу умер, конь покинул (я остался совсем один, и только огонь впереди, жизнерадостно все мерцает себе переливами, как бы говоря - "Еще успеешь"... Быть может, он не прав и не стоило так ждать чуда - оно, настоящее, тихое, такое привычное, прошло стороной, и другие поймут это раньше, и насладятся этим и будут рады, если будет у них любимая подруга, верный быстрый конь и возможность посмотреть на город, попеть песни и потанцевать, поиграть с медведем у костра; возможно, и они так же быстро осознают, что все это и для других, и не навсегда, но будут рады, очень рады, хоть на миг, если он встретится им!.. Прислушиваюсь к огню - хочется сказать себе: "Глупые счастливцы!" (да это лишь зависть?). Еще внимательнее слушаю свое сердце - нет там ничего, не зависти, ни гордости; я прожил, как другие, впитывал огонь, и его мотив был мне милее; да только сейчас, лишь сейчас я тоже испытал радость?.. По-тихому, медленно горят последние огоньки, если не подложу веток в костер (еще не поздно оглянуться, заново ожить, искать - каждая искра пробует сказать это, но лишь тоненько напевает грусть - не вернуть того, что было когда-то, в миг, где все было праздничным, а я был несмышленым, где стремился узнат