Воительница невольно отступила, почуяв неестественно слепящий огонек в его глазах и отголосок чего-то, трагически затаившегося во тьме подвалов замка; что-то звало ее, терзало сомнениями, не позволяло верить всему, что происходило…
- Я… обязательно приду, Ваше Высочество! – решила она, поклонившись перед необычайно обрадованным Королем, - Только сниму доспехи и поблагодарю воинов за соучастие в нелегких боях!..
- Хорошо! – мягко бросил тот, - Только быстрее приходи назад, я жду!..
Эти слова оттенялись тем неприятным гулом волков и ветра, мрачные огоньки которых обычно печально убегают в более спокойные углы портьер, ставшими причиной того, что…
Воительница чуть не потеряла спасительную веточку рассудка среди океана хаотичных мигов – ведь за одной из них, таких ободранных и испачканных, тепленькие и ласковые руки и сердечко Королевы были откинуты от закрытых, ржавых железом, дверей свежего дыхания и долгожданного солнышка… своего спасения, спрятанного в тусклом ключике, недалеко от которого была отброшена простенькая корона, крепко вкрепленная в волосы!
Их хозяйка уже не знает, что по ним украдкой мягко провела ладонью Воительница, что смахнула слезу и, скинув в, заросшем паутиной, углу доспехи, шлем, осталась в одной простенькой и длинной рубахе; а на собственные, коротко остриженные, волосы накинула черную длинную шаль (чтобы дать почувствовать себе, к чему приводят, слишком жестоко-насильно, растормошенные маленькие рубиновые капельки)…
Когда она вошла в тронный зал, они снова появились, только на глазах и лишь стали странно-светленькими, как мираж справедливости и красоты света власти, перевернувшиеся картины которой были перед их больно жгучим дождем: Король, как ни в чем не бывало, видимо, соскучившись, снова развлекался среди придворных красавиц; будто не зная, что…
- …Выходит, это вы убили свою жену? – чуть заметно прошептала девушка, сдерживая отвращение.
- Что это ты такое болтаешь, крошка? – отвлеченно слепо оглянулся на нее тот, маня к своему трону.
– Впрочем, ты права… Ну и что?.. Лучше иди сюда, я подарю тебе, в утешение, вместо этого убогого платка корону… Да и поставлю вазочку возле себя… Только дай ее и иди ко мне!..
Услышав его последние слова, Воительница ахнула и, исполненная шока, метнулась к окну и швырнула туда изо всех сил трофей, столь нелегко доставшийся ею.
- Вы эту вазу не заслужили!!! – отчаянно выкрикнула она. – Пусть хоть эта потеря отрезвит Вас и напомнит, что Вы нарушили клятву ради какой-то игрушки и каприза!
- Что?! – изменился в лице Король, вставая с трон, - Ты смеешь что-то выкидывать без моего разрешения?!.. – неожиданно он снова сел и на его лице засиял оскал.:
- А ведь для этого должны быть причины! Ты что-то сделала, что осквернило трофей, признавайся и я прощу тебя… И ты будешь жить, со мною, во дворце…
- Моя вина лишь в том, что я отпустила всех пленных, вывела жителей, затушила пожары и старалась никого даже не ранить в чужой стране; хотя находилась на войне!.. – чистосердечно, сдавленным от горя, голосом ответила Воительница, снова беря флаг и скидывая шаль, замирая с тоскливо-покорным взглядом…
Она ощущала, как ее, под властный хохот и визг Короля: «Давайте, крепче оковы завяжите, только такая ей судьба: она, струсившая предательница, ни одного врага не убила, обменяла у них на какую-то вазу честь своего Короля и королевства!»; приковывают цепями к столбу и… осколками жемчужной вазы тормошат слишком больно, долго и резко плоть, вызывая необратимо рубиновые капельки, тревожено покидающие стуки сердца; знающего, что Король снова пирует, с некоторым стительным наслаждением наблюдая огонь, жадно уносящий некогда белоснежные знаки флага; и рисуется перед придворными красавицами, что столько времени, риска и сил было потрачено в неблагодарное болото тьмы, что…
Где-то она снова встретит Королеву, взгляд которой печально хранит улетающие листики солнышка, прячущиеся среди миража того – яркого, шумного, призрачного света…
Поэмы ушедших эпох
Кусок (о Каменном веке)
…Промерзлые скалы обрушивались от бегства могучих мохнатых слонов, но племя мужчин отважно кричало и гналось за ними, впереди ждала яма, где можно было забить мамонта. Одинокий его рев не слышал никто, охотников он раздражал, оглушал и в глухой ярости они еще больше принимались с силой колоть заостренными камнями и пиками в его шерсть, все молниеносно у жертвы охотников покрывалось ранами и язвами, и вскоре... Глаза могучего животного навек остекленели, в них отпечатался ужас - никогда не было над ним столь подлого, противоестественного хищника... Мужчины гурьбой столпились у мяса, с ором и торопливостью отрывая руками, раздирая тушу его на куски, совсем привычно вытирая кровавые руки о накидки из меха и жадно продолжая окунать руки в тело погибшего зверя - надо было наесться перед обратным уходом в пещеру и принести мяса женщинам, детям и немощным... Ночь преодолела страх перед ними и стала потихонечку напоминать о своей силе воем и гулом лап саблезубых тигров, волков, точно мстила за убитого зверя. Но довольные и сытые, они не задумывались, от чего так - с ними были камни и огонь, что был врагом любому существу и только для них он притворялся другом... Он тоже шел с товарищами, аккуратно неся наиболее увесистые куски мяса, как наименее сильный, наиболее медлительный, задумчивый - а потому слабый и некрасивый и мечтал спрятать кусок мяса, не то, чтобы в хвастовство для других или на память - сотни раз он добывал мало чем отличающиеся друг от друга куски мяса и съедал, и ничего не запоминалось, кроме чувства довольства если мясо свежее или рези в желудке, если нет. Нет, ему интересно было пронаблюдать за куском, что с ним бывает, если его, свежий, только появившийся, не съедают. Соратники посмеялись и, неведомо почему, выругавшись - вытолкнули его из пещеры... А ему было не жаль, нечто подсказывало ему, что будет точно дневник, история его жизни... Он плохо понимал, что это такое, хотя возраст у него был самый расцвет, что такое спать, есть, ходить, говорить и следовать за другими - да, а это было для него тайной, на первый взгляд скрытой под непримечательностью, как этот кусок... Шли ночи-дни, и каждый раз он видел как бы нетронутое мясо (чтобы его не съели товарищи - он вешал его на веревке на шею и прятал под мехом); за это время промерзлые и уставшие терпеть свое соседство с пещерой, старые кристаллы ледника вдруг агрессивно провалились на нее, заползли со скоростью мороза туда и... Как живые рисунки из грустной сказки, остались там навек все, кто делил с ним еду и огонь, он один уцелел (в то время он уходил, отметить опыт, вблизи реки, не умудрявшейся замерзать, что мясо имеет свой узор и потоки ручья повторяют его дорожки; за это время как-то перестал пугать или вызывать поэзию уснувший по снегом лес, где изредка проходили звери и птицы... Он проходил навстречу торопившемуся за горизонт солнцу, бережно держа рукой единственный кусок мяса, что не позволял себе съесть, то было точно второе его сердце... И он, терпеливо снося безжалостные порывы вьюги, опирался осторожными истончившимися суставами на снег - стала устало-элегически ощущаться его мягкость... Мягкость одеяла, что укрывает и утишает все его горести - обледенелая пещера, где он не успел познать дружбы... Может, что-то иное держит его на голодных ногах? Еще раз с усилием посмотрел он на кусок мяса – осознал Осознал - все, что он когда-нибудь запоминал или чем восхищался - заключено в этом куске - и вправду тихонько пробегали в нем золотистые капельки долгожданного солнца, некоторые жилки напоминали фигурку девушки, что ему нравилась, но признаться которой он не успел, облака, один взгляд на которые дарил легкость и радость, рисовались тропинки, где он был и не успел еще побыть... Но что-то стирало эту своеобразную карту его мира, забирало навсегда, как-то быстро, хотя казалось - все невредимо мясо!.. С усилием он посмотрел - комочки чего-то бело-зеленого, трагичного рассыпались по мясу, оно таяло... Сам он едва стоял на ногах после голодных и холодных, одиноких дней и ночей... Но все еще идет, прижимая к себе кусок, точно в безумии, точно одна, сокровенная мечта или надежда заключалась в нем... вдруг... Падение - глухое, резкое, больно, шокирующе больно - он со страхом и мелкими слезами оглянулся на ручеек крови от своего виска, вмерзающий в лед, что превратился чудным образом... В слезы? Точно, он не ошибся - всмотревшись, обнаружил, что его глаза столкнулись с теми самыми, забитого давно-давно группой охотников, мамонта, когда-то веселого, живого, беспечно кушавшего себе травку и любовавшийся бабочками: мечтал с ними полетать, к солнышку облакам (совсем как он, давно приметивший это и запечатлевший углем на древней скале затухшей пещеры... "Я понял - ты мне родной, и ушел, как уходит твоя частичка... - погладил он мамонта по слипшейся, облезающей шерсти. - Не сердись на меня, я только хотел пронаблюдать... Ждал чуда, что, может, сделает меня счастливым... но... Я счастлив, спокоен - спи, тихий мой друг, ты не один... Я..." И далее он не договорил, только бессознательно подви