Мать посмотрела на доктора с признательною улыбкой. Девушка, задумчивая и грустная, всматривалась в лицо молодого человека и прислушивалась к его тяжелому дыханию.
Хозяйка принесла ей кресло, она села. Ею овладевало полнейшее физическое изнеможение. Но тем не менее, она смотрела на окружающих с оттенком неудовольствия, как будто хотела сказать им:
— Отойдите, дайте мне свободу действовать, теперь моя очередь.
Густые русые волосы больного крупными прядями падали на его прямой и широкий лоб. Золотистая борода, усы и брови, более темного оттенка, придавали его худому лицу с тонкими чертами выражение меланхолии, соединенной с энергией. Это в особенности бросилось в глаза девушке. Она ждала в надежде, что вот-вот он откроет глаза. Ей казалось, что от него исходит какой-то блеск. Любопытство и зарождающееся влечение приковывали ее к месту.
Доктор распахнул окно, лампу прикрыли темным абажуром; в комнату ворвался свежий, влажный воздух, а с ним вместе ласковый шум волн, бьющихся о каменистые берега, далекий грохот мчащегося поезда и удары колес мимоидущего парохода.
Мать легко положила руку на плечо девушки. Та очнулась и посмотрела на нее своими большими глазами.
В то же время к ней подошел и доктор.
— Пульс делается ясней, лихорадка уменьшается, тревожное состояние проходит, и есть надежда, что наступит реакция. Вы утомлены и измучены сегодняшними впечатлениями, подите, отдохните, я останусь здесь до зари.
Девушка уступила просьбам матери и настояниям доктора.
II.
Солнце поднялось высоко, снежные вершины гор купались в золотых лучах и посылали в долины волны охлажденного воздуха. В природе царила тишина, лодки у берега колыхались, точно их убаюкивали ко сну, листья на деревьях шевелились с еле слышным шумом и сейчас же замолкали. На небе ни одной заблудившейся тучки; темноголубой свод сливался с вершинами Альп, замыкавшими горизонт. Молодая девушка смотрела в открытое окно и испытывала такое чувство, будто в долине Женевского озера свет и начинается, и кончается.
Шум в комнате заставил ее вздрогнуть, она повернула голову.
Больной заворочался, тяжело вздохнул и раскрыл глаза.
У нее страшно забилось сердце, она не могла выговорить ни слова. Молодой человек смотрел на нее, и глаза его не были так страшны, как при свете факела, и не так светились.
Он хотел сказать что-то. Девушка пересилила минутное волнение и первая заговорила:
— Доктор запретил; ни одного слова. Потом, потом вы будете говорить долго, много,и вознаградите себя за потерянное время, — она говорила по-польски и делала усилия, чтоб улыбнуться.
Родной язык чудодейственно повлиял на больного. Выражение его лица изменилось, на глаза набежали слезы.
— Я видел вас когда-то ночью при свете факела и понял вас. Когда на меня нападал тяжелый сон, вы стояли возле меня и клали руку ко мне на лоб. Мне было хорошо, тогда я стоял на пороге вечности.
— Довольно... не говорите больше, — просила она и, желая восторжествовать над его волей, прикоснулась рукой к его лбу.
Больной мягко и добродушно улыбнулся и замолчал. Девушка чувствовала, что нужно словами прервать тишину, пустоту наполнить жизнью, музыкою слов.
— Голова не особенно горяча, но, должно быть, у вас жажда (она подала ему стакан с питьем). Я была уверена, что сегодня вы придете в себя, — предчувствие не обмануло меня. Мы боялись за вас, — я и мама, — кажется, и доктор боялся, но только не говорил ничего, чтоб не огорчить и не испугать нас. Теперь опасность ушла далеко, далеко, вон за те высокие горы... Силы ваши будут прибавляться с каждым днем...
Утомленная долгою речью, она замолчала; больной не спускал с нее взгляда, в котором симпатия и признательность сливались вместе.
Она была не в состоянии вынести этого взгляда и отошла к окну.
— Чудесный день, — заговорила она опять. — Вам нельзя долго смотреть на воды озера, на зеленые луга и на деревушки, прижавшиеся к берегу. Слишком много света. Красные кровли домов так и горят на солнце, церковные башни стремятся к небу.
Больной усиливался приподняться. Она заметила это и крикнула:
— Нельзя, — но прежде, чем она подбежала к нему, голова молодого человека опустилась на подушки, сам он побледнел и глаза его сомкнулись.
Девушка позвонила. Прибежала ее мать и хозяйка дома. Больной нашел в себе настолько сил, что мог открыть глаза. Ему подали подкрепляющее питье, он успокоился под его влиянием и почувствовал радость, что видит возле себя людей. Он был рад, что может смотреть и следить взглядом за своею молодой сестрой милосердия. Девушка не избегала его взгляда и с такою же симпатией вглядывалась в его худое и бледное лицо.