День Онегина в Петербурге
Здесь наконец можно сделать вывод о замысле всей первой главы.
Она о жизни молодежи из питерского света. Нет здесь индивидуума. Только коллективный Онегин (Пушкин, Вяземский, Баратынский, Дельвиг, Раевский, Кюхельбекер, Пущин, Соболевский и многие другие. Они все яркие, талантливые. Один латинист, другой поэт, третий красавец Дон-Жуан и т. д.).
А ведь я намеренно пропустил свои любимые и чрезвычайно важные для понимания Пушкина строфы. И про ножки, и про депрессию Онегина (сплин), и про мысли о самоубийстве. Еще бы! При такой жизни! Все наскучит! Онегин пробовал читать, но:
Пропускаю дальше размышления об общении Пушкина с Онегиным, лишь упомяну его попытку объяснить, что они разные люди (поэт явно отделяет себя от своего героя):
Завершенная глава отправляется в печать. По сути, первая глава «ЕО» – самостоятельное (и крайне авангардное) произведение, литературно-поэтический Космос.
Последняя строфа первой главы звучит так:
(еще бы!!! – М. К.)
Странно, не правда ли? Автор, перечитав главу перед тем, как отдать в печать, нашел «очень много противоречий». Что делает в этом случае любой писатель? Вне всяких сомнений, исправляет противоречия. А в нашем случае Пушкин не только не собирается исправлять, но еще и декларирует, что НЕ ХОЧЕТ их исправить. Почему? Вывод может быть один. Именно эти противоречия создают впечатления жизненного карнавала.
Они парадоксальны и порой нелепы, как сама описываемая жизнь. И эти противоречия, где главное объясняется многоликостью персонажей под единым именем ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН. После первой главы ее автор уже в одном шаге от авангардного продолжения. Теперь коллективный Онегин мог бы раздвоиться, растроиться, а то и удесятериться и отправиться в разные места. Один в деревню, другой в одесскую оперу слушать «упоительного Россини», третий в Рим, читать по-латыни надписи на древних памятниках и написать книгу об античном Риме, четвертый поселился бы в Париже и со своим «отменным французским» языком чувствовал бы себя как дома. А почему бы не поехать в Германию, как князь Волконский, который получил должность посланника в Карлсруэ? Но, приехав в роковое для русской литературы казино в Бадене, Онегин (Волконский), вероятно, промотал бы все свое состояние, полученное от дядюшки. (Напомню, один из «онегиных», Волконский, так увлекся игрой в проклятую баденскую рулетку, что на работе в Карлсруэ (в качестве российского посланника) так и не появился. Проиграв значительную сумму денег, был отозван, лишился приятной должности.) Чем не «Игрок», написанный реальной жизнью до романа Достоевского? Это пятый Онегин. А шестой опробовал бы овидиевскую «науку страсти нежной» на красавицах из других стран, приехавших проматывать свое состояние. А можно и как байроновский Дон-Жуан. Всемирный Дон-Жуан! Седьмой погрузился бы в экономику еще глубже и стал бы экономическим советником при дворе. Восьмой… впрочем, и для восьмого нашлось бы дело. Почему бы не стать литературоведом или театроведом? Писать статьи, где ругал бы Гомера (как Лев Толстой ругал Шекспира) и хвалил бы Истомину в новой роли. Но авангардизм второй главы романа в стихах заключается не в исследовании дальнейшей жизни коллективного «Онегина», а в том, что один из них, получив наследство, отпочковался и отправился в деревню, где оказался в совсем ином мире, где не понадобилась латынь, где не нужно сидеть по три часа в день перед зеркалом (никто не оценит), где нет балов и балетов, где из блестящего светского лондонского денди он превращается в жителя провинциального мира и к тому же изгоя провинциального общества. Все, что произойдет с НОВЫМ ГЕРОЕМ – ОНЕГИНЫМ в дальнейшем, порождает ощущение перелета на другую планету. И здесь ни одно из качеств «онегиных» первой главы не понадобится для дальнейшей жизни и общения. Даже некого обольщать. Этот резкий поворот от первой ко второй главе ошеломляет. А впрочем… в путь. Нам нужно познакомиться с теми, кто будет участвовать в дальнейшей жизни нашего героя.