И вдруг!!!
Но в чем он истинный был гений,
Что знал он тверже всех наук,
Что было для него измлада
И труд, и мука, и отрада,
Что занимало целый день
Его тоскующую лень, —
Была наука страсти нежной,
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.
Вот оно! Мало того, что к 18 годам идеально освоил французский, владел латынью, изучал экономику (где, в каком университете? или все самостоятельно?), так еще овладел «наукой страсти нежной». Читал Овидия (Назона) и его шедевр «Наука любви». И применил Овидия (его науку) в свете! А теперь: ВНИМАНИЕ! Опять цензура пропустила:
За что страдальцем кончил он
(Овидий за фривольную «Науку любви». – М. К.)
Свой век блестящий и мятежный
В Молдавии, в глуши степей,
Вдали Италии своей.
(Правда, Овидий был в нынешней Румынии, но это то же самое, тот же язык, та же культура.)
Теперь ясно. Пушкин и Овидий были сосланы в одну и ту же страну. И тот и другой постигли «науку страсти нежной». Разные века, даже тысячелетия… Это тоже цензурный брак. Такое пропустить! (Все-таки хорошо, что и в цензуре попадается немало глупых, а может быть, наоборот, умных людей.) Пропустили!!!
Если у моего читателя лопнуло терпение, то предупреждаю, что чуть ниже раскрою причину и вывод столь подробного исследования об Онегине.
Дальше – не столь детально. Но не могу не заострить ваше внимание на этой мысли Шатобриана (из девятой строфы), она имеет отношение к трем остальным персонажам квартета:
Любви нас не природа учит,
А первый пакостный роман —
Мы алчем жизнь узнать заране
И узнаем ее в романе.
(Уже привкус Татьяны!)
Здесь Шатобриан говорит о вреде классической литературы: «Мы алчем жизнь узнать заране / И узнаем ее в романе». (Ха-ха!)
Вот вам и Татьяна с ее чтением, и Ленский с его Кантом и стихами («Так он писал темно и вяло»).
10-я и 11-я строфы предлагаю внимательно прочитать, и не раз. Здесь любовный опыт Овидия и Пушкина в маске Онегина. Пушкин увлекся не на шутку.
X
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
Разуверять, заставить верить,
Казаться мрачным, изнывать,
Являться гордым и послушным,
Внимательным иль равнодушным!
Как томно был он молчалив,
Как пламенно красноречив,
В сердечных письмах как небрежен!
Одним дыша, одно любя,
Как он умел забыть себя!
Как взор его был быстр и нежен,
Стыдлив и дерзок, а порой
Блистал послушною слезой!
XI
Как он умел казаться новым,
Шутя невинность изумлять,
Пугать отчаяньем готовым,
Приятной лестью забавлять,
Ловить минуту умиленья,
Невинных лет предубежденья
Умом и страстью побеждать,
Невольной ласки ожидать,
Молить и требовать признанья,
Подслушать сердца первый звук,
Преследовать любовь, и вдруг
Добиться тайного свиданья…
И после ей наедине
Давать уроки в тишине!
Вот он, гениальный пушкинский опыт, классический психоанализ поведения донжуана! Беспроигрышное поведение, цель которого – обольщение. И к тому же своеобразный конспект «Науки любви».
Эти строфы вместе с 12-й и 13-й пропустила цензура. А ведь ай-яй-яй…
А вот предтеча «Человеческой комедии» Бальзака. Или чем не «Милый друг» Мопассана!
XII
Как рано мог уж он тревожить
Сердца кокеток записных!
Когда ж хотелось уничтожить
Ему соперников своих,
Как он язвительно злословил!
Какие сети им готовил!
Но вы, блаженные мужья,
С ним оставались вы друзья:
Его ласкал супруг лукавый,
Фобласа давний ученик,
И недоверчивый старик,
И рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.
XIII
Как он умел вдовы смиренной
Привлечь благочестивый взор
И с нею скромный и смятенный
Начать краснея разговор,
Пленять неопытностью нежной
И верностью… надежной
Любви, которой в мире нет,
И пылкостью невинных лет.
Как он умел с любою дамой
О платонизме рассуждать
И в куклы с дурочкой играть,
И вдруг нежданной эпиграммой
Ее смутить и наконец
Сорвать торжественный венец.