Действительно! Целая наука! Учебник по соблазнению. А если современники Пушкина по его наводке прочтут роман о Фобласе – герое некогда знаменитого романа Жана-Батиста Луве де Кувре «Любовные похождения кавалера де Фобласа», то можно считать, что курс «науки страсти нежной» завершен. Впрочем, во времена Пушкина этот глупейший роман о похождениях кавалера де Фобласа был более чем популярен.
А вся 14-я строфа – блестящая ассоциация-предупреждение. Притча. Но и верх цинизма. И инструкция.
Так резвый баловень служанки,
Амбара страж, усатый кот
За мышью крадется с лежанки,
Протянется, идет, идет,
Полузажмурясь, подступает,
Свернется в ком, хвостом играет,
Готовит когти хитрых лап
И вдруг бедняжку цап-царап.
Так хищный волк, томясь от глада,
Выходит из глуши лесов
И рыщет близ беспечных псов
Вокруг неопытного стада;
Все спит, и вдруг свирепый вор
Ягненка мчит в дремучий бор.
15-я строфа вносит еще большую неразбериху в расписание Онегина. Весь вечер расписан. Три часа с утра перед зеркалом, бесконечные амуры. А когда французский, когда латынь? Когда читать Смита? Прогулка по бульвару до обеда. Обед.
Бывало, он еще в постеле:
К нему записочки несут.
Что? Приглашенья? В самом деле,
Три дома на вечер зовут:
Там будет бал, там детский праздник.
Куда ж поскачет мой проказник?
С кого начнет он? Все равно:
Везде поспеть немудрено.
Покамест в утреннем уборе,
Надев широкий боливар,
Онегин едет на бульвар
И там гуляет на просторе,
Пока недремлющий брегет
Не прозвонит ему обед.
Строфа 16-я еще больше усложняет расписание. Ресторан Talon. Здесь Пушкин так увлекается собственными впечатлениями, что на время вообще забывает о своем герое. Или сливается с ним.
Уж темно: в санки он садится.
«Пади, пади!» – раздался крик;
Морозной пылью серебрится
Его бобровый воротник.
К Talon помчался: он уверен,
Что там уж ждет его Каверин.
Вошел: и пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток;
Пред ним roast-beef окровавленный,
И трюфли, роскошь юных лет,
Французской кухни лучший цвет,
И Страсбурга пирог нетленный
Меж сыром лимбургским живым
И ананасом золотым.
Скоро этот замечательный кулинарный эпизод будет продолжен героем книги другого русского гения – Хлестаковым в «Ревизоре» у Гоголя:
На столе, например, арбуз – в семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа; откроют крышку – пар, которому подобного нельзя отыскать в природе. Я всякий день на балах.
Без такого чудного гоголевского добавления меню неполновесно (!).
Но… Рестораном дело не кончается. Впереди (у Онегина? у Пушкина? у комментатора?)… балет.
Еще бокалов жажда просит
Залить горячий жир котлет,
Но звон брегета им доносит,
Что новый начался балет.
Театра злой законодатель,
Непостоянный обожатель
Очаровательных актрис,
Почетный гражданин кулис,
Онегин полетел к театру,
Где каждый, вольностью дыша,
Готов охлопать entrechat,
Обшикать Федру, Клеопатру,
Моину вызвать (для того,
Чтоб только слышали его).
С 18-й и до самой 21-й строфы Онегин вообще выпал… Мистика. Непонятно, чей это распорядок жизни. Пушкина, комментатора или все-таки Онегина. Всех троих. Целая компания! И только в 21-й строфе «Онегин входит». Здорово! В 21-й входит, в 22-й опять выходит.
Всё хлопает. Онегин входит,
(курсив мой. – М. К.)
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеяньи взглянул,
Отворотился – и зевнул,
И молвил: «Всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».
(С Дидло начался русский профессиональный балет.)