И вот эта брошка напомнила мне о том, как хорошо было в детстве. Никаких проблем, никто не пытался меня убить, несмотря на грядущий развод родителей, дома всегда ощущалась хорошая атмосфера. А когда приезжала бабуля, то и вовсе наступал настоящий праздник.
Дурацкие гормоны сделали свое дело. Мне вдруг так стало жалко себя, что заревела в голос. Вот прямо так, сидя на полу и держа в руках брошку. Потом перебралась на кровать и продолжила заливать слезами все вокруг, потише, но все так же жалея себя.
Спроси меня сейчас, почему я реву: толком не смогла бы ответить. Потому что внутри кроме непонятной жалости еще смешались в равных пропорциях и злость, и страх, и еще куча других эмоций. И все они никак не желали оставить меня в покое.
Наверное, вот так рыдать вредно для ребенка? Я не знаю. В какой-то момент поняла, что уже не могу остановиться и продолжаю плакать от любой мысли. Вспомнила, что беременна, и снова залилась слезами.
Вот так и становятся истеричками, да?
Верните мои мозги, пожалуйста.
— Ева, что такое? Ты в порядке?
Голос Хана произвел впечатление пушечного выстрела. Кажется, я даже подпрыгнула. И едва ли не с ужасом уставилась на застывшего в проеме Инквизитора. Он что, ниндзя, если подкрадывается настолько бесшумно? Или я настолько упивалась собой несчастной, что перестала адекватно воспринимать звуки вокруг?
— Все хорошо.
— Ты сама-то в это веришь?
— Иди, — шмыгнула я носом, — перетаскивай свои вещи на диван. Надеюсь, бабулю ты и правда отправил на самолете к маме, а не в Орден.
Хан резко оказался рядом, обхватил пальцами мой подбородок, заставляя меня взглянуть в темные глаза. Очень злые и одновременно обеспокоенные.
— Ты все еще жаждешь видеть меня чудовищем, Ева? Серьезно? — В его голосе сквозило едва ли не изумление.
Я открыла рот, чтобы сообщить, кем я его вижу и куда он может отправляться. Также напомнить, куда он ушел год назад. Но мне не дали. Мне закрыли рот поцелуем, от которого на миг закружилась голова. При этом умудренный опытом Хан держал мои руки за запястья, не давая себя побить.
Укусить бы его за все ночи, что я провела одна. Вместо этого ответила на поцелуй с не меньшим жаром. И с какой-то злостью, пытаясь через прикосновение губ показать, как он меня бесит.
И бесит, и волнует.
— Девочка моя, — услышала горячий шепот возле своих губ, — когда уже поймешь, что все, не отпущу. Никогда. Ведьма ты!
И поцелуи в щеки, виски и нос, торопливые и такие, что сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди.
За что ты так со мной?! Это запрещенный прием!
— Ты сам ушел… — пробормотала, понимая, что говорю какую-то чушь.
— И без меня ты натворила бед.
Поцелуй в шею, от которого дрожь по всему телу. Все, я сдаюсь! Мне невыносима мысль, что Хан исчезнет и больше не станет говорить мне такие вещи хрипловатым низким шепотом.
Сама потянулась, высвобождая руки и обнимая мужчину за шею. Вот так, совсем близко, чтобы вдохнуть его запах, терпкий парфюм, который теперь прочно ассоциировался только с Ханом.
На этот раз все было медленно и томительно нежно. Так нежно, что внутри все сжималось от эмоций, от чувства слияния. Хан явно боялся сделать больно, потому и двигался крайне медленно. В то время как я выгибалась и просто превращалась в комок нервов, готовый взорваться от напряжения.
И поцелуи. Они были везде, заставляли кожу гореть от прикосновений и становиться крайне чувствительной. Я хватала ртом воздух, когда мне его освобождали. И сама тянулась снова и снова.
Невыносимо сладко и одновременно мучительно. Хан держал меня на грани, не давая разлететься осколками наслаждения.
— Я тебя люблю, — шептал мне на ухо, и казалось, что еще немного — и я просто взорвусь от чувств.
В конце концов теплые волны удовольствия подхватили меня, а потом отхлынули, заставив лежать и приходить в себя. Чувствуя под собой широкую мужскую грудь. Хан просто уложил меня на себя и обхватил руками.
— Это было…
— Замолчи, Ева. Это не было ошибкой. Прекрати, хватит.
— Хорошо, — пробормотала извиняющимся тоном. — Не буду больше, ты прав.
Я готова была лежать так долго, слушая сердцебиение Хана, ощущая его руки на себе. Но звонок мобильного разрушил всю идиллию. Именно в тот момент, когда господин Инквизитор снова начал меня целовать. И весьма требовательно.