Он наклонился к селектору.
– Анечка, пусть подают машину.
Не дожидаясь ответа, он стремительно встал, обогнул стол, хлопнул главбуха по плечу и, обернувшись у двери, веско сказал:
– Мои люди не могут остаться без зарплат ни при каких обстоятельствах. Я всё решу и позвоню. Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?..
Ускоренная процедура залога роскошной квартиры Конькова в сталинке и вправду заняла пару дней – даже задержки в выплате зарплаты не случилось.
Теперь, когда вопрос был решён, можно было укладываться в больницу.
На его беду, отделение ЦКБ находилось за МКАДом. Московская область – не Тель-Авив и даже не Лондон, но, тем не менее, выезд Конькова за пределы Москвы оказался очень кстати его недругам: Александр нарушил подписку о невыезде и дал хороший повод начать новый виток прессинга. Особенно отличился следователь Пигоров.
Дело было так. Иван Сергеевич, тот самый замминистра, пришёл в полное недоумение от непонимания Нордическими их места в иерархии. Мало того, что экспорт у них идет напрямую, минуя великую и ужасную государственную корпорацию-монополиста, так ещё тут какой-то инженеришко, который бог знает что о себе вообразил, затеял разбирательство с бомбой, украденной из филиала его предприятия. Когда Коньков передал дело в прокуратуру, ему на следующий же день позвонили и объяснили, что не надо так горячиться. Но тот, похоже, не понял и устроил пресс-конференцию. Тогда и было возбуждено насквозь фальшивое дело о нецелевом использовании средств для постройки трибуны. Но Коньков и тут не понял. И снова дал пресс-конференцию уже под подпиской о невыезде. Журналисты приехали к нему в загородную больницу.
Именно тогда Иван Сергеевич и спустил по начальственной вертикали ёмкое русское слово, которое, обрастая деталями, дошло наконец-таки до следователя Пигорова. Начальство, зная его подлый характер, дало ему самые широкие полномочия.
Надо сказать, что Коньков умел наживать себе врагов. С первой же встречи с Ваней Пигоровым он на человеческий контакт не шёл, был чистоплюйственно вежлив и всячески подчёркивал разницу в общественном положении. Он, конечно же, оскорблён в своих лучших намерениях, однако священная корова государства для него неприкосновенна, и весь предназначенный истинным виновникам гнев достался крайнему Ване.
Следак Ваня хорошо понимал правила игры, устройство Системы и то, чего от него ждут. Такой системе нужны персонажи, в характере которых готовность подобострастно вылизывать начальству сочетается с острым желанием продать родную маму за небольшой по местным масштабам кусочек власти.
И тут Пигорову дали отмашку, что всё можно. Наконец настал приятный момент поквитаться с заносчивым фраером. Взяв с собой парочку дюжих бугаёв, Ваня в служебной «Волге» отправился в ЦКБ. Вломившись в палату к Конькову, Пигоров злорадно сообщил: «Подписку о невыезде нарушил? Быстро собрался и на выход».
Александр ехать категорически отказался. Он до последнего не верил, что с ним могут так поступить. И вокруг никто тоже не мог поверить. Прибежавший дежурный врач, повысив на Пигорова голос, на что требовалось отдельное мужество, пытался объяснить, что у Александра давление 190 на 110. Но его оттолкнули, а Конькова, подхватив под мышки, вытащили из кровати и поволокли по коридору.
Пока его тащили, перед глазами его стояла одна картинка. Родительская квартира в украинском городке, где прошло детство. Обыск. Всё – вещи, бельё, книги – перевёрнуто, сброшено на пол. Запах валокордина, плывущий в воздухе. Сдержанный, даже слегка заторможенный отец, кусающая губы мать. Домработница Анастасия капает матери лекарство на сахар. И они с сестрой – выкинуты из постелей, потеряны, не понимают, какое отношение имеют к их семье эти люди в штатском, почему перетряхивают их вещи, книги, игрушки…
Что они искали, что надеялись найти?
Отец Александра Владимир Коньков был директором крупного оборонного завода в Краматорске.
Несмотря на то, что мама Владимира была русская, его папенька, старый большевик, записал сына евреем. Что было очень странно, потому что при заключении брака взял он русскую фамилию жены. Казалось бы, уж ассимилироваться так ассимилироваться. Но, возможно, кровь не дала? А может, вера в интернационализм? Тогда, в 26 году, роман евреев с советской властью был ещё в разгаре…
С детства Володя имел склонность к точным наукам и вообще любил грызть гранит. Тысячелетнее изучение священных книг, видимо, всё же повлияло на генетику еврейских детей. Никакая ассимиляция не могла погубить желание учиться, которое было столь велико, что не важен был даже конкретный предмет. Влёк сам процесс. Да и не уничтожить феноменально живучую еврейскую ментальность, прорывающееся в мельчайших деталях поведения, и жестоковыйность, то бишь упорство, так раздражающее окружающих. В шестнадцать с половиной лет Владимир ушёл на фронт добровольцем. Война закалила его характер, который и до этого не был простым.