При мысли о Саше в груди заныло. Представив, как придётся писать о бронебойной силе РПГ, Ева вдруг поняла, что правильные печатные слова найти ей будет сложно.
Еву начало знобить ещё в аэропорту, и она почувствовала, что заболевает, у нее начался жар. А тут ещё самолёт попал в зону турбулентности и проваливался раз за разом метров на пятьсот вниз. Ева сразу вспомнила про ту женщину, которая спаслась из башен-близнецов, но вскоре была взорвана в самолёте, летевшем в Доминикану, – она рассказывала о ней Саше на их первом интервью.
Ева уже не понимала, где реальность, а где только её лихорадочное сознание.
– Это такой у Тебя юмор? – обратилась она к Богу напрямую.
Ей показалось, что на этот раз Бог ей ответил, но Ева даже не удивилась. Видно, температура подскочила не на шутку.
– Конечно, – сказал он, – вы же обо Мне вспоминаете только в зоне турбулентности.
Ева краем сознания вспомнила, что это анекдот. А ещё мелькнуло: «Надо же – обидчивый».
«И зачем все эти ритуальные танцы – знаки, видения, предупреждение про автобус? Чтобы сейчас не скучно было помереть в коллективе?» – довольно отстранённо подумала Ева.
– Счёт не идёт на тела, – как-то двусмысленно ответил Бог, но на этот раз женским голосом.
К Еве подошла стюардесса и тем же голосом потребовала пристегнуться. Ева вынырнула и попросила аспирин, но стюардесса уже отошла, покачиваясь и хватаясь за кресла.
Ева периодически отключалась, не переставая дрожать, но при очередной воздушной яме внутри что-то резко взрывалось и выбрасывало её из забытья. Она пыталась вернуться в ту сложно наведённую иллюзию, которую прервала стюардесса. Очень хотелось понять наконец, зачем вот это вот всё, и прояснить отношения с Создателем.
Зона турбулентности закончилась, Еву перестало морозить, и она задремала. Было ли это божественной иронией или так совпало, но соседи сзади рассказывали анекдот про еврея, в критических ситуациях упорно не замечавшего знаков и помощи Божьей: «Я ж тебе три раза посылал»; а соседи спереди, видимо, ортодоксальные, спорили о времени происхождения Магендовида как символа.
Из этого разговора сонное Евино сознание выхватило слова про связь Верха и Низа, Неба и Земли, Материального и Духовного. Сразу откуда-то всплыла песенка «Замыкая круг, ты назад посмотришь вдруг…». Ева вообще о вещах глобальных часто почему-то думала отрывками из шлягеров. Не то чтобы она сильно любила попсу. Но возможно, шлягерами и становились те песни, текст которых имел высокую степень обобщения. Такую, что каждый имел возможность подложить свой собственный смысл.
Потом Еве вдруг вспомнился школьный урок геометрии, когда надо было вписать шестиугольник в окружность. Треугольники в магендовиде начали крутится друг относительно друга, всё быстрее и быстрее, Ева оказалась в центре, а они превратились в сферу, которая окружала маленькую Еву, оказавшуюся в самом сердце нового мира. Круг замкнулся.
Очнулась Ева, когда шасси самолёта коснулись посадочной полосы.
В аэропорту Еву встречал главред. Она вся горела, еле стояла на ногах. Он отвёз её домой, а сам вернулся в аэропорт, утрясти все необходимые формальности, связанные с прибытием останков Николая.
Ева вошла в квартиру, бросила сумку в прихожей, сделала шаг и в бессилии опустилась на пол. До кровати добиралась почти ползком. Усталость, какое-то дурацкое отупение и лихорадка взяли верх, и Ева забылась.
В горячечном бреду к ней снова явилась Мириам. Она шла по полю, усеянному камнями, поднимала их и относила на край надела. «Время собирать», – сказала она Еве. А потом из этих камней она выложила букву алеф и подняла голову.
– Настала пора учиться по-настоящему. Тебе предстоит постичь язык Творения.
С этого момента Еве начал открываться смысл того, что написано в книге Мириам.
Израиль. 2006 год
(продолжение)
На следующий день Моше разрешили недолго посидеть с отцом. Амир был слаб, но в ясном сознании. В слишком ясном.
– Расскажи мне всё. Как это произошло.
– Врач запретил.
– Неважно. Рассказывай! Мне надо знать.
Моше начал говорить. Он поймал себя на том, что это похоже на доклад. Отец был старше его по званию и для Моше до сих пор оставался непререкаемым авторитетом. Все его прогнозы, все советы всегда оказывались правильными. Анализ любой ситуации – окончательным. И чем дольше Моше говорил, тем острее чувствовал вину. Слова застревали у него в горле, и он усилием воли выталкивал их.