Ева слегка плыла и заворожённо слушала Моше.
– А когда война началась, ушёл добровольцем на фронт. Попал в окружение, потом в плен. Выжил. Знал несколько языков, немецкий в их числе. Закончил войну в Дахау. Американцы их освободили. Вернуться он не мог. Его как военнопленного укатали бы в Сибирь на десять лет без права переписки. Вот так и оказался он в Израиле, а мы – в Москве.
– Потрясающая история, – сказала Ева. – Здорово, когда человек знает свои корни. А у меня всё на бабушке обрывается. У неё какая-то тайна была, она никогда не рассказывала о своей семье. Знали мы только, что она еврейка, да и это она пыталась скрыть по возможности. Деда расстреляли в тридцать восьмом. И то, я это всё не так давно выяснила. Ладно, я в душ.
Пока Ева была в душе, Моше успел поставить на её телефон полезную программку, позволяющую видеть всю Евину переписку и звонки, а при желании – и отправлять сообщения незаметно для хозяйки. Вернувшись, она легла в постель и прижалась к Моше, который сидел с краю.
– Подожди, теперь моя очередь.
Моше сделал шаг в сторону ванной, но случайно смахнул бумажник, лежавший на тумбочке. Выпало фото. Ева сначала равнодушно скользнула по нему взглядом, но что-то зацепило её внимание. Она наклонилась, чтобы лучше разглядеть: с фотокарточки на неё смотрел рыжий юноша из Ливана, тот самый, который не отбрасывал тени.
Моше нагнулся за бумажником. Ева схватила его за руку.
– Миша, кто это, откуда у тебя это фото?
Моше очень серьёзно ответил:
– Это мой сын, он погиб в Ливане, я говорил тебе.
– Можно взглянуть?
Моше протянул Еве фотографию. Она впилась в неё взглядом – сомнений не осталось. Это был он.
– Помнишь, в нашу первую встречу я тебе рассказывала про мою командировку в Ливан? Нас возили по местам боёв, и в том числе мы были в старом высохшем русле реки, где были подбиты израильские танки. Там, в вади на камне сидел этот парень. Это он меня предупредил, чтоб я не садилась в джип!
– Подожди, какого числа ты там была? Когда это случилось?
Ева назвала дату.
– Этого не может быть. К тому моменту он уже был мёртв!
Ева не ответила. Она размышляла, стоит ли рассказывать про тень. В общем, более сумасшедшей, чем сейчас, она уже вряд ли будет выглядеть.
– Знаешь, это какая-то мистика, потому что у него точно не было тени, и рта он не открывал. Его голос я слышала внутри себя. Потом он как-то быстро исчез, словно испарился.
Что-то неуловимо изменилось в лице Моше. Он осунулся и сразу постарел на несколько лет.
– Тебе показалось, Ева. Этого не может быть.
– Послушай, ты, конечно, вправе думать, что я безумна, но мир устроен не так, как нам кажется. Мы, конечно, заперты в нашем теле, но мы больше, чем тело. Мне с детства снятся странные сны, они мало чем отличаются от реальности.
Ева на мгновение задумалась – стоит ли сейчас выкладывать всё.
– Знаешь, я во сне то беседую с одной мудрой женщиной по имени Мириам, то становлюсь ею. Там ещё есть страшное в этих снах, резня! Когда мой сыночек заболел, я этот сон хорошо помню, он лёг рядом с погибшими в этой бойне. Скоро после этого он умер.
– Погоди, можешь рассказать подробнее?
– Там улица с тёмными деревянными домами, пух в воздухе, все чёрно-белое, пустое, сын вошёл во двор одного из домов, я не могла его остановить…
– Мне снился точно такой же сон после смерти Исаака. Как, ты говоришь, звали женщину в твоём сне?
– Мириам.
– Так звали мою прабабку, которая погибла на погроме. Как звали твою бабушку?
– Розалия.
– Это имя женщины часто брали, чтобы скрыть свое еврейское имя. Сестру моего деда звали Ривка. Вся семья родом из Кишинёва.
– Но этот сон… Как может быть, что нам снится один и тот же сон? Я-то думала, что я одна такая с поехавшей крышей… Впрочем, многие еврейские семьи пережили погромы… Вот внукам и снятся с тех пор кошмары.