Эдгар сумел подцепить ногтями колоду с мертвецом и обнял её по-медвежьи, чтобы можно было, пятясь назад, понемногу, шаг за шагом, вытащить наверх. Великан превратился в чёрное пятно на фоне развороченной земли, бесшумно кричащей, точно барон фон Кониг, о помощи, и казалось, что прямо на глазах у Евы происходит невиданная вакханалия, великое попрание господних заповедей – будто один мертвец вытаскивает другого из могилы для мёртвой пляски.
– Эдгар…
Нет ответа. Движения рваные, ломаные такие, будто две подвешенные на ниточках куклы, обнявшись, кружатся и никак не могут решить, что им танцевать – то ли кадриль, а то ли медленный танец.
– Эдгар…
Ева поджала под себя ноги – заяц, готовый в любой момент броситься наутёк. Она звала уже в полный голос.
– Эдгар! Пойдём отсюда!
– Ох, и тяжёлый же этот покойник.
Наконец-то одна тень одолела другую – Эдгар вывернул из земли жилище мертвеца. Чтобы снять крышку, верхнюю половину бревна, потребовалось ещё одно усилие. Цирюльник закинул на плечо тело, и руки покойника бессильно свесились вдоль тела великана.
Пока они не вернулись в фургон, пока не забрезжил свет, Ева находилась как будто в другом мире. Она боялась приближаться к великану, но и опасалась слишком уж далеко отходить – тогда он превращался в многорукое существо, ползущее по ночной долине в полном соответствии с собственными представлениями о том, как меняются знакомые вещи после заката солнца.
И полностью вернулась, только когда почувствовала знакомые запахи – те, которые можно назвать запахами дома. Правда, чересчур часто этот её дом менял свои свойства, наполнялся одним, лишался другого, трясся по ухабам или находился в покое прямо посреди поля, полного ароматной рожью, так, что в гостях за один вечер умудрялась побывать целая уйма пчёл. Сейчас, например, здесь лежал покойник. Ева аккуратно обошла его, взяла из личных запасов половину овсяной лепёшки – от переживаний разыгрался аппетит – и, усевшись возле головы, принялась разглядывать тело.
Покойник лежал прямо посередь повозки, сложив костлявые руки вдоль тела. Одет в засаленное платье, так богато расшитое цветными нитями, будто его владелец готовился к самому торжественному событию в своей жизни. Одежда хороша, но очень грязна, именно поэтому, должно быть, на неё никто не позарился. А может, разглядели в этих несуразных пятнах на рукавах следы преступлений или касания дьявола, который по-дружески обнимал мужчину за плечи и подталкивал, призывая творить дела против христовых людей. Тощий, как жердь, он казался Еве глубоким стариком, хотя, должно быть, был одного возраста с её великаном. Как сказал однажды Эдгар, не бывает красивых мертвецов. Даже к тем, кого хоронят в кругу семьи, кого провожают песнями, которые покойник любил при жизни, лучше не присматриваться. Не увидишь человека – увидишь карикатуру, уродливое насекомое, обезьяну, которую никто не видел, но все знают и говорят, что животное сие похоже на проклятого Господом человека, покрытого шерстью и беспрестанно гримасничающего.
Лицо залито запёкшейся кровью, веки, будто надкрылья жука, до середины наползли на выпученные глаза. Рот приоткрыт, на бело-зелёном языке, похожем на мясистый лист какого-то растения, заметны крупицы земли. Щёки такие, словно покойника тащили к месту казни и потом прочь, на кладбище, исключительно за них.
– Страшно, – качал головой Эдгар. Лицо его растягивалось, оплывало, приобретая сходство не то с упомянутой обезьяной, не то с покойником. – Страшно. Сохрани, Господь…
Он сотворил оберегающий знак, потом посмотрел на Еву.
– Прости, что заставляю тебя смотреть на такое. Чуется мне, что здесь мы ничего не найдём и всё это было зря. Богохульство в любом случае не стоит никаких целей и не может довольствоваться никакими причинами, и то будет мне урок.
– Почему ты говоришь, что зря? Ты даже не открывал его… – Ева неожиданно заметила в своём голосе слёзы. – Можешь заглянуть в живот, можешь – в грудь, где ещё ни разу не был.
– Всё пустое. Он же мертвец. Из него ушло самое главное, что делало его человеком.
Ева подумала, что сорвётся на крик, но вместо этого голос её зазвучал как шёпот:
– Ты достал его из преисподней. Клянусь, я видела там адский свет… нет, темноту, которая не снилась даже залам без окон. В аду темно, Эдгар, мой маленький, так темно, что если выколоть глаза, будет светлее. Смотри, как вытаращены у него глаза – он тоже пытался что-то разглядеть… давай выколем ему, хотя бы ради милосердия, глаза. За милосердие он покажет тебе всё, что скрывает это тело. И тогда мы вернём его, откуда взяли.