Чье-то тело будто бы само обернулось землёю, причём обильно смоченной водой: контуры его расползались из-под телеги, разваливались, точно кожура с гнилой капусты. Противный запах перебивался запахом гари: какой-то мотылёк всё-таки добрался до открытого огня и, проявив смекалку, обхитрил закопченные стёкла лампы. Бескрылое тельце его корчилось в масле.
…Нос Эдгара нависал в каких-то трёх пальцах от развёрстой грудины. Не оборачиваясь на Еву, он сказал:
– Видишь? Запоминай. А лучше где-нибудь нарисуй. Можешь прямо на полу – у меня где-то был кусок угля.
Девочка подошла поближе, отчасти из-за того, что не могла рассмотреть всё детально, отчасти чтобы уловить интонацию Эдгара. Света хватало только чтобы разобрать формы – казалось удивительным, как в простом и понятном человеческом теле могло поместиться такое многообразие форм. Текстура и цвет таяли в скудном свете, подменялись другими. Сказала с разочарованием:
– Всё мертво. Нет даже капельки жизни.
– Конечно, мертво. Нити… нити высохли, – великан не скрывал своего разочарования. Отложив пилу, он рассеянно потирал ладонью шею. – Всё-таки, он умер не так уж и недавно. Но взгляни сюда. Как я и предполагал, сходство с внутренностями свиньи достаточно незначительно. И откуда эти олухи брали привычку сравнивать человеческое строение со строением животного? Должно быть, кто-то имел в мыслях уравнять человека со зверем для какой-то одному ему понятной цели. Но я вижу теперь, что он ошибался. Человек – нечто особенное, сродни ангелам Господним. А болезни и бедствия обрушились на нас потому, что мы – как испорченная игрушка, мы отвернулись от Творца и барахтаемся теперь в грязи, как свиньи. Поэтому нас можно сравнивать со свиньями. Поэтому и сравнивают, и запретили заглядывать внутрь, чтобы, не попусти Господь, чего не вышло. Но ничего не может быть спрятано вечно. Плохо только одно, что это знание достаётся не праведникам, а грязным, плотоядным гиенам, вроде нас с тобой.
Отыскав уголь, девочка при помощи великана основательно зарисовала всё, что видела, особенно помечая те органы, на которые показывал Эдгар, и зарисовывая их чуть поодаль отдельно, с другого ракурса.
Широкими стяжками Эдгар зашил тело, чтобы подготовить его к воскрешению.
– Не стоит усугублять его муки. Сделаем всё, как было, оставим на том же месте.
– Столько грязи… – поморщилась девочка.
– Мертвечина есть грязь, – подтвердил Эдгар неожиданно ослабшим голосом. – Видеть её так часто, как видим мы, не посоветовал бы никому. Пожалуй, в ближайшую седмицу я буду питаться только растительностью. Никакого мяса. Учти это, пожалуйста, завтра, и постарайся не забыть за ночь.
– У меня из головы, в отличие от некоторых, ничего не вываливается, – огрызнулась Ева, но Эдгар не стал спорить. Он склонился над растерзанным убийцей в позе, приставшей не врачу, но скорбящему. Плечи опустились, горб выпячивался как никогда резко, отчего великан казался уродливой рыбой, по недоразумению отрастившей ноги.
Ева отступила к выходу, оглядев творение своих рук. Свеженарисованные углём человеческие внутренности казались фантасмагорическими символами, при взгляде на которые стекленели глаза и молитва замерзала на устах, и великан, от греха подальше, приказал закрыть их, набросав на пол тряпок и одежды.
– Хорошо бы ещё раздобыть тех восковых табличек, – сказал он, – да в монастыре их так просто не выменяешь. Запомнят ведь, узнают… На что оборванным странникам письменные принадлежности?
То, что это попахивает ересью, мог сказать даже Эдгар.
К утру покойник, путаясь костлявыми руками в шиповнике, доковылял на плечах Эдгара до могилы и безмолвно укрылся земляным одеялом. В небе плыл однотонно-яркий круг луны. Всё, казалось, готово было рассыпаться от любого громкого звука.
В такт капризам дороги покачивалась шляпа на голове барона и сама голова тоже покачивалась на костлявых плечах в поддерживающих своих путах. Самодельный скелет ходил ходуном, как будто неведомая болезнь поселилась в деревянных его костях. Наблюдая за этой пляской с единственной неподвижной осью – шестом, за который сошёл, похоже, цельный берёзовый ствол, Ева посасывала палец. Эдгар снова впал в апатию. Задумчивость его, словно снег с горного склона, медленно сползала в отчаяние. Потом наступал всплеск активности, во время которого брови Эдгара набухали и дёргались, словно две грозовых тучи, нос шёл складками, а верхняя губа приподнималась, обнажая крупные жёлтые зубы. И в момент, когда лицо великана больше всего напоминало маску для языческого ритуала с распитием крови и плясками по углям, апатия снова настигала его, и всё возвращалось на круги своя.