Еву же беспокоило другое: в её мозгу роились зловещие сцены. Мог старший управляющий самолично казнить всех, кто не был, по его мнению, надёжным, дабы предотвратить разглашение тайны своего господина? Девочка думала о кинжале в ножнах, а потом о длинных, обманчиво-тонких пальцах, которые так удобно смыкать на чужих шеях…
«У кого остались в памяти все здешние повороты и тайные ходы, кроме господина Валдо?» – подумала Ева, разглядывая в одном из коридоров корабельный румпель, для чего-то прибитый на стену. Когда-то, наверное, он имел практическое значение. Детишки играли в речных капитанов, в рыболовов или пиратов, или датчан-завоевателей, что исходили под парусами весь белый свет.
Эдгар не походил на человека, который нуждался в отдыхе – он рыскал по комнате, будто угодивший в клетку грызун. Казалось, помещение уменьшается с каждым его шагом, становясь всё теснее. Кроме того, Эдгару приходилось всё время пригибать голову. Впрочем, похоже, он не испытывал по этому поводу никаких неудобств.
– Ты волнуешься, что этот граф умрёт, пока ты спишь?
– Его светлость барон. Барон! Какие грехи я совершил и за что мне такое наказание? О, Господи!
Ева испугалась, что великан сейчас потонет в своих молитвах, но тот всего лишь остановился и уставился отсутствующим взглядом на Еву.
– Он жил в таком состоянии семь лет. Дышит ли он? Течёт ли кровь по его венам? Столько всего надо проверить, столько вопросов нужно разрешить. Нет, я положительно не могу спать.
– Мне казалось, ты даже не испугался.
– Я не испугался.
– Этот господин Валдо угрожал тебя убить, – Ева взобралась на подоконник, передав шатающемуся без дела Эдгару стоящий здесь же кувшин с водой (вода ощутимо пахла плесенью – кто-то жил в этой комнате до них), воскликнула: – а вон и наш Господь! Давай убежим? Наверное, через сад есть другой выход. А я пролезу в окно.
– Я не уйду, – покачал головой Эдгар. – Нам выпала загадка века. Голова может кричать, как живой человек. Это не натужно-мудрёные чудеса, которые тебе покажут в дороге фокусники. Это – наглядное воплощение промысла Божия.
– Мы ещё не слышали, чтоб она кричала, – сказала Ева. Она свесила ноги на ту сторону и позвала: «Эй, Господь! Как ты там?»
– Я слышал.
– Слышал?
– Ну конечно. И Валдо слышал… – Эдгар задумчиво поскрёб укушенный насекомым локоть. – Наверное, не в этот раз, но раньше – точно. Это было, будто его светлости всё время закрывали ладонью рот, потом открыли (тогда-то я и услышал этот крик), и закрыли снова. Он очень сильно хрипел. Очень. Не удивительно, ведь ему перерубили горло.
– А где я была?
– Где-то под стулом. Хватала меня за ноги. Ты ничего не слышала – это я уже понял. И Валдо ничего не слышал – я понял это, когда он как раз вот с таким лицом начал растолковывать мне о громком имени своего сюзерена. Тогда он вскрикнул, а я услышал.
Ева улыбнулась – скучная гримаса Валдо в исполнении Эдгара показалась ей донельзя забавной, – но сразу после этого вновь стала серьёзной.
– Я тоже должна была это слышать!
– Услышишь в другой раз, – великан повернулся спиной, чтобы ещё раз разложить и проверить инструменты. – Кричит он постоянно. Ему больно… или страшно. Или и то и другое. Просто не каждое ухо готово ловить звуки, которые произносят застрявшие между жизнью и смертью. А то, что готово, может вынести разве что несколько мгновений. Звери и птицы, может быть, слышат. Ты видела здесь хоть одну крысу? Кошку? Может, какую-то птичку, свившую гнездо в саду?
– Только глухих собак, – сказала Ева. – И больше никого. А ведь когда-то здесь проводились балы и богатые приёмы, представь себе!
Девочка спрыгнула с подоконника и закружилась по комнате, в последний момент избегая встреч с предметами мебели и ногами цирюльника. Когда к горлу подступила тошнота, она остановилась, держась за шашечку кровати, и, задыхаясь, сказала, подражая манере великана говорить:
– Те времена прошли и много, много лет эти стены не слышали смеха. Они не умеют говорить, но зато умеют танцевать. Здесь столько занятных углов и странных форм, и – ты посмотри, как изгибаются оконные проёмы! – они вспоминают торжества и скучают…
– Зверей не ведомо здесь, – подвёл итог Эдгар. – Не глухих псов, прочих зверей. Животные более чувствительны, чем люди. Они слышат крик убитого когда-то человека, который умирает и всё не может умереть, и страшатся приближаться к этому дому ближе, чем на бросок камня. Я останусь. Останусь до тех пор, пока не пойму – божественная ли здесь замешана воля или, как сказали бы многие, дьяволовы козни.