Интерес Эдгара казался странным, даже болезненным, будто его скручивали какие-то ещё более сильные руки. Ева чувствовала, как внутри напрягаются невидимые члены, которые не дают великану так просто, как раньше, дышать и мыслить загадочными образами, материями, которые так легко подчас воспринимались детским сознанием. Будто бы когда она, Ева, отворачивалась, кто-то открутил валун, по недоразумению называющийся у великана головой, и прикрутил другой, с другим составом пород и, может, с чуть меньшим количеством пустот, в которых так вольготно чувствовали себя некоторые непосредственные, возникающие из неоткуда и пропадающие в никуда, мысли.
Еве очень хотелось посмотреть, куда заведёт цирюльника история с одновременно живой и мёртвой головой. Девочка немного, самую чуточку, за него беспокоилась.
– Тогда я останусь тоже, – сказала она.
Собрав свои растрепавшиеся волосы двумя руками в пучок, Ева попыталась привести их в какой-то минимальный порядок, но лапища великана, точно огромная птица, вылетевшая спросонья из гнезда совсем без оперения, опустилась ей на голову и всё испортила.
– Тебе лучше было бы продолжить путь до монастыря, – сказал, постукивая пальцем по макушке девочки и игнорируя её попытки отбиться, Эдгар. – На западе, на правом берегу Рейна есть обитель в честь святой мученицы Софьи. Пешком туда четыре дня пути, но ты можешь попросить кого-то из рыбаков, кого-то, что плывёт вниз по течению, тебя отвезти.
– Я никуда не пойду! – сказала Ева, подняв подбородок и заглянув в глаза Эдгару. – Не сдвинусь с места, пока мы с тобой не разгадаем эту тайну.
Эдгар хмыкнул и сказал только:
– Наверное, мне стоит называть тебя маленьким клещом.
– А мне тебя – гигантским упрямцем. Да ещё и глупым, как пень.
Белесое лицо обезобразилось ухмылкой.
– Вряд ли найдётся человек, столь же ничего в этом мире не понимающий, как я. И я готов с радостью принимать бремя этого понимания, сквозь молитвы и слёзы, обращённые к Христу, я готов постигать любую корку, что отломит он от своего каравая и бросит в пыль, мне, смиренному. А теперь пошли.
Валдо сказал – «отдохните до утра, восстановите силы», но Эдгар и Ева слышали в его голосе раздражение. Хозяином он был сомнительным, и радушие излучал такое, каким могла бы капать со своих клыков змея. Поэтому цирюльник и его маленькая помощница решили, что их нетерпение хорошо согласуется с желанием Валдо поскорее занять их делом. После того, как колокола на соборе позвали на вечернюю службу, после того, как Эдгар отбил положенные поклоны, елозя ногами по холодному камню и царапая локти, Ева стучалась в дверь покоев главного домоправителя, готовясь в любой момент спрятаться за спину великана.
Она чувствовала, что главное приключение в её жизни только начинается.
Глава 5
Валдо был облачён в длинную домашнюю одежду, напоминающую римские хитоны, но пояс с кинжалом был по-прежнему затянут до предела, будто домоправитель переодевался, не расслабляя пряжки. Ева засунула голову в его комнату, а потом при каждом удобном случае нашёптывала Эдгару: «У него там огромная карта, нарисованная на сыромятной коже… и табакерка с табаком… и оружие на стене, а ещё – остатки еды на полу и на столе, целые горы костей и два борзых щенка».
– Значит, вы готовы, – сказал Валдо, оглядев с ног до головы Эдгара, затем Еву.
Он махнул рукой и, шаркая домашней кожаной обувью, напоминающей руины, повёл их сквозь недра пустого дома.
– Сообщали ли вы что-нибудь святым отцам? – спросил Эдгар с интересом.
Валдо дёрнул кадыком, так, будто ему жал воротник.
– Конечно, наша благодатная матерь всё знает. Иначе в этом доме давно бы уже квартировались дальние родственники кого-то из королевских прихвостней. У барона, знаете ли, нет наследников.
– И как же кардиналы отнеслись к такому проявлению божественной милости?
– Как-как… – пробурчал Валдо. – Моему господину, знаете, очень трудно повторно отрубить голову за еретические настроения.
– Это очень необычно для церкви, – сказал Эдгар. Кажется, его что-то обрадовало: на лице появилась одна из самых благодушных гримас.
Валдо разглядывал лицо цирюльника с превеликим сомнением и, наконец, признал:
– Ну, правда не вся церковь. Отец Рудольф, личный исповедник барона, знает. Он наведывается к нам дважды в месяц. Если к нему кто-нибудь обратится, отец скажет, что барон тяжело болен и не может показываться на публике. Среди остальных ходят смутные слухи. После того, правда, как кое-кому вырезали язык за клевету, разговоров стало меньше, но вы же знаете, такая вещь, как слухи, никогда не исчезает совсем. Но, поскольку барон пользовался у отца нынешнего короля уважением, нас не пока трогают. Я надеюсь, вы понимаете, что так не может продолжаться вечно. Рано или поздно барону придётся принять кого-то из просителей. Семь долгих лет он не показывался никому на глаза.