– Я полон сомнений и помыслы мои греховны, – покаялся Эдгар.
– В твоём сердце пылает жажда к искуплению, – хмыкнул монах. Простирания, которыми Эдгар занимался у лестницы, произвели на него впечатление. Видно, если бы не хорошая повозка, двое животных и девочка, он бы принял Эдгара в его поношенной одежде за паломника.
– Искупление никогда не бывает лишним, – сказал Эдгар, массируя разболевшиеся после земных поклонов колени. – Но, прости меня, брат, я так приземлён – я скитаюсь в поисках знаний. Земных знаний, которые переплетаются с духовными и могут быть даже сочтены опасными и запретными.
– Все земные знания таковы, – был ответ. Матрасы стремились стечь под ноги, и монах всеми силами пытался их удержать. – И везде нужно видеть границы, которые не стоит переступать, дабы не пойти поперёк замысла Божия. О чём конкретно ты говоришь?
– Я костоправ. Лекарь и цирюльник. Езжу по земле и всюду собираю знания о теле человеческом. Я зря, наверное, спросил о библиотеке, ведь сам не умею читать… но может, в этих стенах есть старец, который мог бы меня просветить… и уберечь от тем опасных? Может, сам отец Лоунс?..
Брови монаха поползли вниз, гладко выбритый, даже скользкий на вид подбородок качнулся.
– Человеческое тело не стоит поощрять в его желаниях. Вот и всё, что следует о нём знать. Отдыхай, брат.
– На самом деле ты хотел прочитать про кричащие головы? – тихо спросила Ева.
– Я не умею читать, – прошептал в ответ Эдгар. Если голос Евы не привлёк внимания, то шёпот великана, странный, потусторонний звук, который исходил из его зева, собрал несколько настороженных взглядов и навострённых ушей. – Я знаю одно: кричащих голов не бывает. Я сказал чистую правду этому монаху: много людей пыталось писать о свойствах дарованного Господом тела, но теперь эти записи, наверное, под запретом.
– Почему?
– Потому что они должны находиться под запретом. Большинство таких книг написано язычниками. Если их записи ложь, то мера эта оправдала. Если же несут зёрна истины, то оправданна тем более.
– А что будет, если его светлость вдруг раскричится здесь? – спросила Ева, взяв великана за запястье.
Лицо Эдгара вытянулось. Было видно, что такое даже не приходило ему в голову.
– Он ни разу не кричал с тех пор, как мы выехали из города, – сказал великан.
– Это случилось только вчера.
Эдгар вскочил так резко, что стукнулся головой о поперечную балку потолка. Эхо его голоса бродило среди колонн, гремело под лавками, выло в глиняном кувшине с водой на столе так громко, что весь покой странноприимного помещения клочками пыли разлетелся по углам. Теперь уже все взгляды были направлены на великана, который, потирая голову и прижимая к себе мешок с пожитками, спешил к выходу.
Телега их преспокойно стояла возле ворот. Какой-то монах со следами оспы на лице, приложив руку к подбородку, изучал остатки рисунка на её боку.
– Тебя что-то испугало? – спросила его Ева, подёргав за полы одежд.
– Испугало? – монах не поменял позы, лишь глаза его съехали вбок, чтобы посмотреть на Еву. – Я божий человек, девочка. Знаки, тревожные для бесовских слуг, для меня ничего не значат.
Ева застыла в изумлении, а потом обернулась к цирюльнику, который забросил мешок в повозку и теперь оглядывался в поисках лошади.
– Что это значит?
– Не знаю, – буркнул великан. Увидев монаха, он вежливо, как часто бывало при общении с незнакомыми людьми, обратился к пальцам ног: – Человек хороший, где здесь у вас конюшни?
Глаза монаха, которые с трудом можно было обнаружить под капюшоном, изучали Эдгара. «Наверное, этот господин не любит, когда ему напекает макушку», – подумала Ева. По её мнению, погода была прекрасной, и ходить в такой день, укутавшись с ног до головы – настоящее преступление.
– Знаете ли, чей символ на вашей телеге?
Пальцы его, вынырнувшие из просторных, похожих крылья, рукавов, коснулись следов краски.
– Конечно знаем, – важно ответила Ева. – Барона фон Конига.
Монах оторвался от созерцания великана и повернулся к Еве. В его глазах появилось странное выражение. Что-то непредсказуемое, неуловимое подступило к зрачкам вплотную с внутренней стороны. Казалось, высохшее строгое лицо вот-вот готово прорваться, треснуть под напором этого явления, словно лист пергамента. Еву зачаровало это зрелище, она разглядывала лицо монаха, приподнявшись на цыпочки.
– Господень гончий пёс, – сказал он.
– Барон, гуляющий с косой, – припомнив, как отзывался о своём господине Валдо, сказала Ева.
До Эдгара, наконец, дошло, что этот обмен эпитетами – не шум ветра в его голове, что он происходит на самом деле. Великан встрепенулся, глаза его стали похожи на кроличьи, но было уже поздно. Теперь оставалось просто стоять и ждать, в какую сторону потечёт диалог, и великан, судя по цвету лица, мысленно пытался направить его ток в обратную сторону.