Как-то раз, вечером, Эдгар принёс мёртвую птицу. То была птаха размером с пару великаньих кулаков, с белой грудкой, с длинным, встопорщенным хвостом и жёлтыми лапами, которые беспомощно торчали вверх, как стволы деревьев посреди дремучего болота. По перьям ползали муравьи, и Эдгар бережно собрал всех букашек – они разбежались по его необъятной руке, очевидно, считая мускулы и выступающие вены за горы и полноводные реки.
Голова у птички почти отсутствовала. Она была размозжена так, будто, увлёкшись полётом, пернатая врезалась в дерево или была сбита повозкой какого-то важного человека, которому нет никакого дела до птиц. Клюв свёрнут на бок, мягкий пух у шеи пропитан кровью.
– Ей было больно? – спросила Ева.
– Искры жизни здесь больше нет. Это просто косточки и мясо на них, и всякие хитрые связки, которыми всё соединяется, и перья… нет, это больше не птица. Это вроде как жидкая глина, как кирпичи для церквей, или доски, из которых собирают дома.
– Что ты собрался строить?
Эдгар сказал, быстро перекрестившись:
– Кое-что, о чём многие даже не решаются думать.
– Да брось, – сказала Ева, имея намерением развеселить великана. – Я-то тебя знаю. Ты трусливый, как мышка.
– Я просто стараюсь смотреть сразу во все стороны, – голова Эдгара качнулась, напоминая этим движение головы осла, того единственного, который их оставил.
Окутанный заходящими лучами солнца, он разложил тельце птички на бадье, которая служила головой господину Сено-де-Солома.
Наказал Еве:
– Поглядывай по сторонам, да внимательно.
С тем же успехом великан мог швырять в спящего медведя вишнёвыми косточками – внимание девочки сосредоточилось на пальцах Эдгара. В очередной раз девочка поражаясь их чуткости – мелкие детали становились для этих пальцев такими крупными, как вековечныве дубы, как будто обзавелись собственными гербами и суетящимися вокруг слугами. Пёрышки, все до последнего, улеглись в должном порядке.
– Подай-ка скальпель.
Ева бросилась рыться в сумке, вернулась, неся в руках острый предмет.
– Что ты хочешь делать?
– Помолчи. Поговори лучше с беднягой… нет-нет, не бароном, а тем, от которого остались только черепки. Скажи ему, что скоро он отправится на небеса, но для начала должен отдать один небольшой долг – долг нашедшим его, и спасшим. Скажи ему, что это может быть больно, но во имя Господа, он это вытерпит. Скажи, чтобы повторял молитвы – любые, какие ещё остались в памяти.
Ева растерялась.
– Я не знаю… давай лучше ты.
– Ты говори. Мои руки и моя голова должны работать вместе.
Больше Эдгар не сказал ни слова. Лезвие отделило птичью голову от шеи, хрустнула позвоночная косточка. Кровь уже не текла – Ева слышала от Эдгара, что такое бывает всегда после того, когда с момента смерти пройдёт некоторое время.
Всё, что осталось от птичьей головы, шлёпнулось на деревянное дно, в то время как Ева срывающимся, квакающим, будто у лягушонка, голосом говорила с черепом. Она держала его аккуратно, намокшими от пота ладонями, и всё равно нижняя челюсть, держащаяся на каких-то невразумительных лоскутах, то и дело клацала о верхнюю. От безотчётного страха девочка попыталась отстраниться, разглядывая зубы мертвеца. Каждый как маленький речной камушек, крепкие и твёрдые – уже это могло навести Эдгара на мысль, что бедняга умер не своей смертью. У дедушки зубов почти не было, а многие эпидемии и смертельные болезни – слышала Ева – в первую очередь стремятся заглянуть человеку в рот, накачать его дёсны гнилой кровью и выдернуть зубы.
– Милый человек! Сейчас мой большой друг, доктор, сделает кое-какие процедуры, после которых передаст тебя в руки ангелу, который собирает умерших… а кости, как положено, отдаст земле. Пожалуйста, не бойся. Лучше произнеси молитву. Давай, я научу тебя той, которой меня учили родители…