До калитки, откуда начиналась лестница в дом Мойры Николаос, было метров тридцать. Стремительно сгущался мрак, но еще можно было различить предметы. Фалько краем глаза, но очень внимательно оглядывал кусты и скалы, остававшиеся справа, всматривался в тени между стеной и морем, которые с каждой минутой теряли четкость очертаний. Можно не сомневаться – гости явятся оттуда.
И постараются взять живым, подумал он. Хотелось бы надеяться.
Он вытащил сигареты и прикурил, действуя одной рукой. Курить не хотелось, но надо было продемонстрировать беззаботность. Даже приостановился и не сразу погасил зажигалку, освещавшую ему лицо, вполне по виду спокойное. Потом зашагал дальше.
Чтобы обманывать противника, вспомнил он, важно помнить, что ему известно. По крайней мере, несколько часов Еве и Гаррисону живой он будет нужнее, чем мертвый. Ему есть что им поведать, если удастся, с позволения сказать, разговорить его, и всякий, находящийся в здравом рассудке, как бы ни сжигала этого всякого слепая ярость и жажда мести, не упустит возможности сначала задать ему несколько вопросов, а уж потом перерезать глотку или продырявить голову пулей. Таков был козырь Фалько в начинавшейся игре. Его шанс на жизнь. Страховочная сетка, которая подталкивает к головокружительным трюкам, а если руки соскользнут с поручня трапеции, не даст разбиться насмерть.
Если же он рассчитал неверно, они ограничатся тем, что застрелят его. Бац – и все. Конец истории, и всем проблемам – тоже конец. Настанет время погрузиться в беспробудный сон.
Будь осторожен, сказала ему тогда Ева. И он улыбнулся про себя, прежде чем полностью отрешиться от мыслей об этой женщине и направить их совсем в другую сторону. А именно – туда, где он сейчас мог потерять жизнь.
На него набросились в десяти шагах от калитки.
Да. По всей видимости, хотели взять живым. Никакой стрельбы, чтобы не устраивать переполох и не привлекать на место действия посторонних лиц. Камерное, глубоко личное сведение счетов.
Он отбросил сигарету, когда из серовато-синей полутьмы, еще позволявшей различать очертания, вдруг стремительно и бесшумно вынырнуло несколько фигур, сзади подсвеченных луной и ее отражением в далеком море.
Угасающий день померк еще не окончательно, и в его слабом свечении Фалько насчитал шесть силуэтов, которые выдвигались к нему из-за кустов и камней, а через две секунды услышал и звук крадущихся – пока что – шагов.
Один из шестерых, одетый в бурнус, негромко произнес «Иалах», словно подбадривая своих. По крайней мере один мавр, подумал Фалько. Потом разглядел еще две-три такие же фигуры. Недорогие наемники – вроде того, которому на бульваре Пастера он располосовал лицо. Сброд, не знающий, что за двадцать песет в день придется умереть. И умирающий.
Фалько бросил пиджак, поднял браунинг и почти в упор выстрелил в мавра. Пистолет дернулся в его руке, издав звук, похожий на тот, с каким вылетает пробка из бутылки шампанского, если ее как следует потрясти. Вспышка, погашенная глушителем, была почти не видна, выброшенная гильза звякнула о камни, и мавр в косоватом свете луны без вскрика рухнул навзничь. Фалько прицелился в сторону остальных – на ногах было еще пятеро, – но тут у него за спиной от калитки простучала дробь коротеньких торопливых шажков, и он понял, что на сцену вышел Пакито Паук.
Кассем, подумал он, тоже сейчас подоспеет. По крайней мере, хотелось бы. Это была его последняя мысль перед тем, как мысли исчезли вовсе. Вскинув пистолет, он выцеливал следующего: мавр, мавр, долговязый европеец, мавр, женщина. Сомнений не было – женщина, хоть и одета по-мужски. Заставив себя отвести от нее глаза, он взял на мушку долговязого европейца, хотя это был никакой не европеец, а американец и отзывался на имя Гаррисон. Фалько целил ему в грудь и, прежде чем нажать на спуск, заметил двойной отблеск очков у него на лице, которое в полумраке казалось тоньше и резче очерченным, чем на лестнице дома № 28 по бульвару Пастера, и оценил синяки и царапины, еще не сошедшие после той драки. Перед этой Гаррисон очки не снял. Может, плохо видел в полутьме.
В этот миг вмешался второй мавр. Фалько, прежде чем всадить ему в живот пулю, предназначенную для Гаррисона, успел заметить, что он одет по-европейски и в руках у него блестит нож. Мавр выронил его, упал вперед, прямо под ноги Фалько, и тот споткнулся. Воспользовавшись этим, американец бросился вперед. Рожа распухшая, подумал Фалько, но формы не потерял, сволочь, молотит, как хорошо отлаженная машина. Впрочем, он и сам был не хуже. Сцепившись, они катались по земле, а вокруг дрались остальные.
Никто не стрелял. Удары кулаками, поножовщина, стоны. Всё молча – слишком много дела, чтобы тратить слюну на слова.