– Лежи тихо, – сказал он по-арабски раненому. – Успокойся. Сейчас тебя полечат.
Говорил он с трудом, потому что все еще болели горло и поясница. Среди валявшихся на земле он вскоре отыскал Кассема. Тот лежал вверх лицом, придавленный трупом врага. Фалько приложил два пальца к шее, но пульса не было. Мавр уже начал остывать. Поблизости Фалько увидел и Гаррисона – его он обыскал, спрятал бумажник и какие-то бумаги к себе в карман. Пошарив, совсем рядом нашел свой браунинг с глушителем. Поднял его и обернулся к Еве, которая по-прежнему не подавала признаков жизни. Потом подошел к раненому мавру и выстрелил ему в голову.
– Не вздумай и меня так полечить, – услышал он голос Паука.
Слабый, болезненный голос. Фалько увидел напарника метрах в двух: тот сидел на земле, привалясь к большому камню.
– Вот же пакость какая… – пробормотал Паук.
– Как ты?
– Хреново, «как»! Поздравила меня эта стерва с добрым утром, нечего сказать…
Фалько присел на корточки и осторожно его ощупал. Под пиджаком в плечевой кобуре у Паука висел пистолет, который он, выполняя приказ, не пустил в ход. Открытый складной нож лежал на земле. Фалько закрыл его и сунул в карман.
– Куда тебя угораздило?
– В грудь, слева… Прямо над кобурой… Хорошо хоть, не очень болит. Дышать могу, и крови немного.
– Малый калибр. Тебе повезло.
– По сравнению с остальными – конечно… – Паук взглянул на неподвижные тела. – Как там Кассем?
– Убит.
– Точно?
– Точней не бывает. И мертвей тоже.
– Жаль… Хороший был парень.
Фалько приподнял его, нащупывая рану. Паук закряхтел от боли.
– Сквозное, навылет, выходное отверстие под лопаткой, – сказал Фалько. – В мякоть. Легкое не задето вроде, и ребра целы. Больно?
– Не знаю, котик… Вроде бы нет, но точно не скажу.
– Ну-ка покашляй.
– Кхе-кхе.
– Так больней?
– Нет.
– Значит, легкое в порядке. Если не нагноится, помрешь не в этот раз.
Из двух носовых платков, своего и Паука, он наложил повязку и выпрямился.
– Надо нам отсюда убираться поскорей. Идти в силах?
– Наверно… Если поможешь.
– Помогу только подняться. – Фалько показал на тела. – Мне же ее придется нести.
– Ты что – оставил эту тварь в живых?
– Оставил.
– Так добей. Чего ждешь?
– Ответ неверный. Мы ее унесем.
Паук тоже поднялся на ноги, прижимая платки к продырявленной груди.
– И куда? – спросил он удивленно.
– Вон туда, наверх. – Фалько показал на тропинку, которая вела к калитке под стеной. – К Мойре.
– Да ты спятил!
– Может быть.
– На наших войнах, котик, пленных не берут.
– Сегодня будет иначе.
Он подобрал с земли и надел пиджак. Потом подошел к Еве, которая уже очнулась. Наклонился, слушая ее слабый стон. Дышит нормально, с облегчением понял он, пульс замедленный, но ровный. Ощупал ей голову и обнаружил под волосами большую шишку. Из носа шла кровь.
Паук тоже подобрался поближе и встал рядом, но не слишком близко. Дотронулся до лежащей ногой.
– Я видел, как она тебя обрабатывала. Чума, а не баба. Настоящая чума.
– Чуть не убила.
– Ага…
– Помоги-ка мне ее приподнять, – попросил Фалько.
– Еще чего. Да черт бы с ней, пошли. Пристрелить эту тварь – и вся недолга. Пристрели, я тебе говорю.
– А я говорю – помоги.
Отдуваясь, брюзжа и жалуясь на боль в груди, Пакито все же помог Фалько взвалить Еву на плечи. Ноша была тяжела.
– Что ты с ней сделал? – спросил Паук, покуда они ковыляли вверх по склону, залитому лунным светом.
– Трахнул по башке.
– При чем тут башка, спрашивается? – ухмыльнулся Паук.
Бросалось в глаза, что Мойра Николаос не очень обрадовалась ночному визиту. Едва переводя дух после подъема по крутым ступеням, перед ней предстал Фалько с какой-то женщиной на спине да в сопровождении раненого, причем все трое были вымазаны грязью и кровью, своей и чужой. Впрочем, незваных гостей Мойра все же не прогнала. Рука, так сказать, не поднялась. Старая любовь не ржавеет, Фалько это знал. И учитывал. Как человек предусмотрительный, он еще накануне днем уведомил Мойру – напрямик и без экивоков. Его порывы точно выверенной искренности неизменно приносили успех в общении и с мужчинами, и особенно с женщинами. Он всю жизнь продолжал оттачивать это мастерство. Мне наверняка потребуется твоя помощь, сказал он вчера в продолжение своего краткого визита, сидя рядом с Мойрой на террасе с сигаретой в одной руке и бокалом перно в другой. По мере сил изображая мальчика-паиньку. Если вдруг что пойдет не так, твой дом будет единственным местом в Танжере, где я смогу найти убежище, сказал он. Другого нет. Ты мое единственное спасение – и дальше в таком вот роде.