Он поглядел на окна нескольких номеров, где еще горел свет. Быть может, она сейчас в одном из них – Фалько всмотрелся, не мелькнет ли где-нибудь тень, – или ужинает с компанией друзей в городе в дорогом ресторане, о котором говорил Рексач, обдумывает, как выполнить задание, которое дала ей Москва, а обстоятельства так усложнили. И это еще не считая Фалько, который усложнит его еще больше.
Поставив себя на место противника – или партнера по игре, на которую так похожа их жизнь, – он стал думать, что будет, если Ева не справится. О Павле Коваленко, советнике республиканского правительства, представителе управления специальных операций НКВД, шла слава беспощадного и безжалостного преступника. Про него мрачно шутили, что он перебил больше республиканцев в тылу, чем франкисты – на фронте. Известно было, что он недрогнувшей рукой расстреливал и собственных агентов, и бойцов интербригад, и испанцев – всех, заподозренных в троцкизме, отклонении от генеральной линии партии или имевших несчастье навлечь на себя гнев его кремлевских хозяев. Если же речь шла о впавших в немилость видных коммунистах, которые, в отличие от простых смертных, не могли просто так бесследно сгинуть на рассвете, то их вызывали в Москву и там пускали им пулю в затылок в лучших традициях лубянских подвалов. Все зависело от того, кто стоял за каждым из них. И от влияния, каким пользовались они в аппарате советских спецслужб.
Фалько с любопытством – скорее технического свойства – прикидывал, на какой ступени в этой иерархии стоит Ева Неретва. Если Коваленко доверил ей доставку золота на «Маунт-Касл», вероятно, забралась довольно высоко. Трехо, испанский комиссар, едва ли важная птица. Операцию проводят Ева и этот самый Гаррисон. Но, по словам Рексача, вертит всем она.
Он едва справился с мгновенным неудержимым порывом скорым шагом пересечь проспект, войти в «Мажестик», за десять франков узнать у портье, в каком номере остановилась сеньора донья Луиза Гомес, постучать в дверь и оказаться с Евой лицом к лицу. И будь что будет. Но нет – в том мире, где живут и он, и она, такое невозможно. И потому он потряс головой, избавляясь от нелепой идеи, бросил окурок, надел шляпу и двинулся под встречным ветром к себе в отель.
Интересно, знает ли уже Ева, что он в Танжере? И если нет, как скоро узнает?
Шагая в темноте, он спросил себя, как она вспоминает о нем.
Когда он проснулся на следующее утро, ветер стих. Шквалистый левантинец сменился слабым бризом. Море было спокойно, небо сияло лазурью, а для этого времени года температура была приятная.
Сидя в пижаме и халате, Фалько выкурил сигарету на террасе, откуда открывался вид на порт – «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес» по-прежнему стояли неподалеку друг от друга, – потом сделал гимнастику, тщательно побрился, принял ванну. И еще не завершил свой туалет и был еще без галстука, когда раздался стук в дверь. Он открыл и увидел горничную-мавританку, спросившую, можно ли ей убрать номер. Рядом стояли тележка с чистым бельем и ведро с водой и щетками. Горничная – женщина средних лет, с татуировкой на лбу, с убранными под платок волосами – была привлекательна. Глаза большие и черные, как чашки с кофе. Увидев Фалько на пороге, она улыбнулась ему любезно и застенчиво.
– Заходите, – сказал Фалько. – Я иду завтракать.
Спустившись по устланной коврами лестнице, он выбрал себе столик так, чтобы оказаться спиной к стене и держать под наблюдением вход в ресторан, где, кроме него, было лишь двое клиентов – чета пожилых супругов, вполголоса споривших по-итальянски. Заказал официанту-испанцу тосты, яйцо всмятку, стакан молока и принялся просматривать «Танжье газетт» с заголовком на первой полосе: «Тупиковая ситуация. Республиканский сухогруз по-прежнему ожидает решения своей участи».
Позавтракав, он поднялся к себе. Мавританка наводила последний глянец. Окно было открыто, чтобы проветрить номер, и занавески чуть подрагивали от ветерка. При виде постояльца горничная улыбнулась все так же робко, словно извиняясь, что не уложилась в срок. Она как раз постелила постель и теперь натягивала покрывало.
– Ничего, – ответил Фалько. – Продолжайте, пожалуйста.
Он подошел к бюро взять с подзеркальника кое-какие мелочи и завязать галстук перед зеркалом. Потом достал из бумажника двадцатифранковую купюру и протянул горничной.
– Ой… – сказала она по-арабски. – Это слишком много.
Фалько с улыбкой все же сунул ей бумажку в карман халата.
– У нас говорят: «Да не оскудеет рука дающего».
Она еще немного поупиралась, но все же наконец согласилась.