– Посмотрите только, во что его превратили… – дрожащим голосом произнес Рексач.
Фалько и так смотрел. Ляжки, соски и половые органы прижигали сигаретой, на груди виднелись кровоподтеки и разрезы. Желтовато-бледная кожа на уровне сердца была взрезана в трех местах – лиловатые следы колотых ран располагались очень близко друг к другу. Три удара острием поставили точку в том аду, где юному радисту пришлось побывать еще при жизни.
– Он? – спросил Рексач.
– Он, конечно.
Рексач кивнул полицейскому, и тот подошел.
– Этот господин не может опознать труп. Покойный ему совершенно неизвестен.
Сержант походя мазнул безразличным взглядом по лицу Фалько:
– Это так, сеньор? Вы его не знаете?
– Никогда в жизни не видел.
Сержант еще на миг задержал на нем немигающий взгляд. Потом поднес к губам сигарету, затянулся и медленно выпустил дым.
– Понятно…
– Да-да, – сказал Рексач. – Очень жаль…
– Понятно, – повторил сержант и обернулся к серому человечку: – Запиши как «неопознанный труп мужчины белой расы».
Тот кивнул и вернулся за конторку. Полицейский снова взглянул на Фалько:
– Ну, если так, больше не задерживаю.
– Спасибо.
– Да не за что. Можете идти.
С этими словами он вновь привалился к косяку. Было очевидно, что Рексач сумел приобрести – а за сколько, неизвестно – его доверие и расположение. «Я в Танжере живу», – сказал он несколько дней назад. В самом деле, есть ли доказательство убедительней…
– Где его нашли? – спросил Фалько.
Рексач, покосившись на полицейского и на человечка за конторкой, убедился, что они не прислушиваются.
– У ограды еврейского кладбища, – ответил он еле слышно. – Замотали кое-как в мешковину. По всему судя, прикончили на рассвете, а пытали всю ночь. Даже не дали себе труда одеть его.
Фалько склонился над телом. От него пахло какими-то химикатами. В полуоткрытых светлых глазах застыло странное умиротворение. И равнодушие. Вильяррубия выглядел тщедушнее и моложе, чем при жизни. Мертвые, подумал Фалько, всегда выглядят хрупкими и маленькими.
– Боюсь, это месть за Трехо, – добавил Рексач осуждающим тоном, как бы говоря: «Я предупреждал!» Око за око.
Да нет, подумал Фалько. Не только это. Это еще и послание лично ему. Когда Ева Неретва пришла к нему в отель, ее напарник уже похитил радиста. И она это знала. И весьма вероятно, сама и организовала. И покуда она спала с Фалько, Гаррисон с помощью этого здоровяка с наружностью боксера занимался бедным малым. Три колотые раны в области сердца напомнили Фалько о том, как после схватки он полоснул мавра поперек лица ножом.
– Полагаю, – промямлил Рексач, – он им много чего рассказал перед смертью.
С этими словами он вытащил платок и прикоснулся им к бровям, словно они у него взмокли от пота. Фалько посмотрел на него как на слабоумного:
– Разумеется, рассказал. – Он показал на следы пыток. – И кто бы не рассказал?
– Он многое знал?
– Не очень.
– Важное?
– Не слишком.
Рексач покосился на сержанта у дверей, потом на служителя за конторкой. Понизил голос:
– И насчет операции, назначенной на сегодняшнюю ночь, был осведомлен?
– Нет. – Фалько задумался, припоминая, не обронил ли чего-нибудь лишнего в разговорах, и качнул головой: – Нет, он был не в курсе.
– Точно?
– Вполне.
– Ну хорошо… – Рексач вздохнул с облегчением. – А ведь все могло бы рухнуть, если бы…
– Он всего лишь передавал шифровки, содержание которых было ему неизвестно.
– Это хорошо… Это очень хорошо… Не представляете, как вы меня успокоили… Это значит, что главного из него не вытянули.
Фалько снова показал на ожоги и порезы:
– В том-то и была его беда… Ему нечего было рассказывать, а они считали, что есть. И потратили целую ночь, чтобы убедиться в его правоте.
– Ах, бедняга…
Фалько взглянул на неплотно сомкнутые веки радиста, на его умиротворенное лицо и пробормотал:
– Хороший был парень.
– Да-да, конечно… – Рексач значительно покивал. – Хороший.
Такова была эпитафия, которой удостоился радист Вильяррубия.
Следующие полтора часа Фалько провел в беспрерывной суете. Передохнуть некогда – время поджимало, а дел невпроворот.
Лишившись радиосвязи, не доверяя телефону в отеле – на коммутаторе могли подслушивать, Фалько мог рассчитывать только на телеграф. Испанское отделение связи по очевидным причинам не годилось, французское вызывало сомнения, и потому оставалось только британское. Он отправился туда и довольно долго сидел за столом, обмакивая перо в чернильницу и тщательно сочиняя адмиралу телеграммы, состоявшие большей частью из намеков и иносказаний.