С каждым словом, что я произносила настроение в комнате менялось. Послы и офицеры, зрелые и умудрённые опытом мужчины спадали с лица слушая мои слова. Понимание этого было где-то глубоко внутри, осознание истины, которую не хочется признавать, осознание бессилия и неудержимого ужаса перед неизбежным уничтожением самого понятия человека. Мои слова озвучивали уже вынесенный и вступивший в силу приговор свободе воли. Мы проиграли, потерпели сокрушительное поражение и капитулировали до того, как война была объявлена. Они понимали это, но не хотели признавать. Но у нас не было времени на занятия самокопанием и самобичевание.
Настало время собирать камни.
- Есть только один способ вернуть то, что было утрачено, только один путь к свободе и концу этой бойни. - Ун Чен Чой смотрел на меня не отрывая глаз, и в них больше не было усмешки. Я молчала с силой сжав губы, не давая и слову вырваться из моего рта. Он сам должен это сказать.
Генерал еле заметно покачал головой, кивая. Затем громко проговорил, так, чтобы услышал каждый в этом зале:
- Мы должны уничтожить Карму.
Офицеры повернули головы в сторону старика. В комнате повисло напряжённое молчание, через мгновение сменившееся одобрительным гулом. Если Ун Чен Чой на моей стороне - значит армия в моих руках. Усталость окончательно навалилась на меня, смыв остатки страха и волнения.
Я больше не дам тебе забрать хоть кого-то у меня.
“Госпиталь находился не так далеко от колледжа, во время занятий из окна некоторых кабинетов можно было увидеть его силуэт на горизонте. Когда дневная рутина кончалась, я садилась на авто-такси и ехала в больницу, дорога занимала не больше пятнадцати минут, каждый раз казавшихся целой вечностью. Чтобы всегда быть в курсе дел, даже пришлось вставить ненавистные линзы и повесить в угол экрана сводку состояния Его здоровья. Мне было плевать на удивленные взгляды сокурсников и молчаливое одобрение учителей. Единственное, что меня интересовало - Ник. И судя по графикам, этот идиот шёл на поправку.
Потратив некоторое время у стойки администратора, я наконец поднялась на нужный этаж. “Реабилитационная” - гласила надпись над палатой. Войдя внутрь, я погрузилась в атмосферу запаха антисептиков и медикаментов. Восстановительные капсулы стояли в ряд, похожие на алюминиевые банки с газировкой или стеклянные банки с мамиными соленьями, только вместо огурцов внутри плавали люди. В палате никого больше не было, если не считать пациентов. Я подошла к капсуле, тщетно пытаясь сквозь выпуклое стекло и мутную толщу зелёной слизи разглядеть его лицо, но не смогла увидеть даже очертаний лица Ника. Луч солнца скользнул по плечу, коснулся шеи, затем поднялся еще выше, внезапно вызвав резкую боль - из-за чего я быстро одёрнула голову назад. Кожу над ухом всё ещё ссаднило. Врач говорила, чтобы я не подставлялась под солнечные лучи, но обезболивающее работало так хорошо, что я вечно забывала о своём увечье.
В палату зашел доктор Грин, мужчина среднего возраста, прямой, высокий и угловатый, чем-то отдалённо напоминающий огромного богомола. Его движения были резкими и стремительными, белый халат развевался за спиной, как плащ какого-то странного и нелепого супергероя. Вошедший посмотрел на меня, слегка нахмурился, а затем улыбнулся. Я провела рукой по стеклу капсулы, не отрывая глаз от маленького смотрового окошечка и спросила:
- Как он?
Доктор-Богомол кинул взгляд на угол кровати, на которой в дополненной реальности висел значок ограниченного доступа к информации, некоторое время помолчал, задумчиво хмыкая и что-то невнятно бормоча. Глаза мужчины бегали по невидимым мне сейчас строчкам текста. Через пару минут уголки его губ приподнялись вверх, и с дружелюбной улыбкой доктор Грин сказал: